Он отрывается от моих губ, его дыхание горячее и прерывистое.

— Рейнхарт, — хрипит он. — Не ледяная королева. А дикая кошка.

Он резко разворачивает меня и прижимает к холодной поверхности стола. Лоб упирается в полированное дерево. Я слышу, как расстёгивается его ремень, чувствую, как его руки отодвигают юбку. Никаких прелюдий. Никаких нежностей. Только животная, необузданная потребность.

Он входит в меня резко, глубоко, на всю длину. Я вскрикиваю от неожиданности и боли, которая тут же сменяется волной огненного, запретного наслаждения. Его руки держат мои бедра в железной хватке, его тело, сильное и мускулистое, движется с неумолимым, властным ритмом. Я чувствую каждый мускул его пресса, каждое напряжение его рук. Это больно. Это феерично. И так спонтанно, что только сильнее возбуждает.

Эрскен наклоняется, его губы касаются моего плеча.

— Кричи, — приказывает он. — Пусть все знают, кто тебя имеет.

И я кричу. Не от боли. От освобождения. От того, что наконец-то могу не контролировать себя. Он кончает первым, с низким, хриплым стоном, впиваясь зубами мне в шею. Волна оргазма накрывает меня следом, смывая всё. Мысли, страхи, воспоминания.

Мы лежим на полу, на груде одежды, дыша как выброшенные на берег рыбы. Пахнет сексом, потом и дорогим парфюмом. Это было именно то, что мне сейчас нужно. И то, чего не может дать Ант.

Коул первым приходит в себя. Поднимается, его движения всё так же полны уверенности. Он поправляет одежду, не глядя на меня.

— Следующий всплеск их магии будет завтра на рассвете. Я чувствую это. Готовь штурмовую группу. Самых лучших. Твоя подруга… будь готова к тому, что она может быть не в себе.

Я сижу на полу, обхватив колени, и смотрю на него. На этого красивого, опасного мужчину, который только что трахнул меня в комнате для допросов.

И я не чувствую ни стыда, ни унижения. Только странное, холодное спокойствие.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит чужим. — Я поговорю с отцом.

Он кивает и уходит, оставив меня одну с последствиями нашего «обсуждения».

Возвращаюсь домой поздно. Квартира погружена во мрак и тишину. Я уже почти дошла до спальни, когда из гостиной доносится хриплый голос:

— Ну что, люби-и-мая? Нашла уже?

Ант. Он сидит в кресле в полной темноте. От него разит перегаром и засаленной одеждой. В руке он держит стакан с очередной порцией виски.

— Это конфиденциальная информация, Ант, — отвечаю я, включая свет.

Мой принц щурится от яркости сфер. Он выглядит ужасно. Помятый, небритый, глаза мутные. Он перестал ходить на работу. Просто сидит здесь, на моей шее, и медленно разлагается.

— Ага, конфиденциальная, — он икает. — А я что? Я уже не заслуживаю знать? Я же тоже её знал. Любил, между прочим.

Он пытается встать, но спотыкается и плюхается обратно в кресло.

— Может, она уже мертва? А ты тут со своим папашей строишь из себя великого сыщика…

Я подхожу к нему. Раньше его слова ранили бы меня. Сейчас они отскакивают от брони, которую я выковала за эти недели.

— Ант, — говорю тихо, но твёрдо. — Тебе лучше не злить меня. У меня нет ни сил, ни желания терпеть твои истерики. Ложись спать. Протрезвей.

Он смотрит на меня пьяными, полными ненависти глазами. Потом его выражение меняется. На смену злости приходит жалость, он тянется будто так сильно нуждается в моей ласке. Я закрываю глаза.

— Лина… прости, — он хватает меня за руку. Его пальцы липкие и холодные. — Я просто… я запутался. Но я… знаешь, я понял. Ты моя единственная. Ты сильная и такая красивая, прям как актриса. Детка, иди ко мне…

Он тянет меня к себе, и его губы находят мои. Пахнет спиртом, тоской и отчаянием. Этот поцелуй – попытка ухватиться за соломинку. За то, что мы потеряли. И я позволяю ему. Потому что в этой жалкой пародии на близость есть знакомое тепло. Которое напоминает мне о той Лине, которая могла чувствовать что-то ещё кроме ярости.

Но это неправильно. Это больно. Мы два разбитых человека, которые пытаются склеить друг друга осколками, которые уже не подходят.

Он отпускает меня и, всхлипывая, засыпает прямо в кресле.

Я смотрю на него и понимаю, что он балласт. Он тянет меня на дно. Но расстаться с ним – значит окончательно похоронить последние остатки той жизни. Признать, что всё, что я сделала – всё это предательство, вся та боль абсолютно напрасны. Что я разрушила свою жизнь и жизнь Мири ради человека, который оказался ничтожеством.

Я всё ещё что-то чувствую к нему. Какую-то больную, искалеченную привязанность. Возможно, это и есть любовь. Такая, какая она есть на самом деле – не красивая сказка, а грязная, неудобная и очень, очень дорогая плата за ошибки.

Я выключаю свет и ухожу в спальню. Одна. Завтра на рассвете мы идём на штурм. А сегодня мне нужно выспаться.

Ну что, как вам глава? Жарко до мурашек? 🔥

Ловите арт по мотивам! И, конечно, буду счастлива вашим звёздочкам, подпискам и комментам, они помогают истории жить!

Спасибо за прочтение!

Глава 35

Лина

Утро начинается с непривычно тошнотворного чувства. На кухне пахнет кофе. И стоит Ант. Чисто выбритый, в свежей рубашке, с двумя дымящимися чашками в руках. Что с ним произошло?

— Доброе утро, — говорит он, и его голос не хрипит, а звучит почти так, как раньше. Он ставит чашку передо мной. — Я… я подумал. Ты права. Так дальше нельзя.

Я смотрю на него, не веря своим глазам. Это мираж? Последняя уловка отчаявшегося человека?

— Ант…

— Знаю, я был сволочью, — он перебивает меня, его глаза, наконец, ясные, смотрят прямо на меня. В них нет прежнего высокомерия, только усталое раскаяние. — Я всё испортил. И с тобой, и с… со своей жизнью. Но я хочу это исправить. Брошу пить, и вернусь на работу, мне просто нужна была пауза, понимаешь? Но я обещаю, Лина, всё будет хорошо. Ты и я. Мы справимся. Я… Я люблю тебя. Я стану лучше ради нас.

Он берет мои руки в свои и целует каждую по очереди.

Во мне что-то сжимается. Это та искра надежды, которую я давно похоронила. Опасная, глупая надежда.

— Правда? — Мой голос звучит тише, чем я хотела.

— Правда, — он улыбается, и это почти именно та улыбка, что свела меня с ума в университете. Почти. Слишком много боли осталось в уголках его губ. — Иди на работу. Спаси её. И мы вместе придумаем, как будем дальше жить. И дружить с Мири. А я… я буду ждать тебя дома. Трезвый.

Он целует меня в лоб. Легко, почти нежно. И этот поцелуй пахнет не прошлым, а хрупким, возможным будущим. Я выхожу из квартиры с странным чувством в груди – смесью насторожённости и дурацкого доверия, которое не поддаётся никакой логике.

В кабинете отца царит боевая готовность. Воздух гудит от низких голосов и щелчков проверяемого снаряжения. Я в своей новой, хорошо сидящей форме инквизитора. Тёмно-серый мундир с серебряными пуговицами, подчёркивающий талию, строгие брюки, сапоги. Волосы убраны в тугой, безупречный пучок. В зеркале на меня смотрит не Лина Рейнхарт, светская львица, а инквизитор Рейнхарт. Холодная, собранная, опасная.

Отец и Эрскен склонились над голографической картой. Коул выглядит так, будто провёл всю ночь в засаде – глаза уставшие, но зрачки острые, как у хищника. При моем появлении он поднимает взгляд, и в его серых глазах на секунду вспыхивает тот огонь, что был в комнате для допросов. Быстро, как вспышка, и тут же гаснет, сменяясь служебной строгостью.

— Дочка, как раз вовремя, — отец кладёт мне на плечо тяжёлую руку. Его прикосновение, обычно формальное, сегодня кажется… почти гордым. — Эрскен, докладывайте.

Коул щелкает пальцами, и карта оживает, показывая область Запретного леса.

— Мы вели поиск по классическим каналам – ничего. Но я подключил резонансные сенсоры, настроенные на следы массовых высвобождений тёмной магии. Они фиксируют не саму магию, а… шрамы, которые она оставляет на ткани реальности. Как радиационный след.