Я не должна плакать. Я победительница. Яотобралаего у неё. Яполучилато, чтохотела.

Но почему тогда мне так больно? Почему чувствую себя так, будто проиграла всё на свете?

— Я устал, — бормочет он, и его голос внезапно становится тихим, жалобным. Ант почти обвисает на мне, и его голова падает моё на плечо. — Я так устал притворяться… что все хорошо… что я счастлив…

Он замолкает, и я чувствую, как его тело вздрагивает. Боги, он что, плачет?

— Я был таким дураком… — шёпот оставляет мурашки на теле, а слёзы горячими каплями падают на мою кожу. — Такой слепой, глупый дурак…

Сердце замирает. В нем просыпается жалость и дурацкое, глупое сострадание. Может, он все понимает? Может, он осознал, что совершил ужасную ошибку? Выбрав… меня?

Я осторожно, почти машинально, кладу руку ему на спину. Это жест утешения. Жест прощения. Может, сейчас всё наладится? Может, это наша точка отсчёта?

— Ант… — я начинаю, но он перебивает меня. Его следующее слово замораживает кровь в жилах.

— Мири…

Он произносит это имя так тихо, так нежно, с такой тоской и болью, что мне кажется, будто меня ударили в солнечное сплетение. Воздух вырывается из лёгких со свистом.

— Я люблю тебя, — шепчет он, вцепившись в меня, как утопающий. — Прости меня… Я не знал… Я не понимал… Я скучаю по тебе… по нашей квартирке… по твоим дурацким пирогам… по тому, как ты смотришь на меня… Только ты была настоящей… Только ты…

Он продолжает бормотать что-то, но я уже не слышу. В ушах только белый шум ярости, боли и абсолютного, вселенского унижения.

Ант. Мой мужчина. Тот, ради кого я предала подругу. Тот, кого я считала трофеем, величайшей победой своей жизни. Он держит меня в своих объятиях, плачет и зовёт её. Говорит ей слова любви. Ей, а не мне. МНЕ!

Чувство вины, что грызло меня все эти недели, мгновенно сгорает в адском пламени гнева. Его слезы на моей коже кажутся едкой кислотой. Его прикосновения – скверной.

Я отталкиваю пьяное грузное тело с силой, которой сама от себя не ожидала. Ант, не готовый к этому, спотыкается и падает на пол, глупо и беспомощно растянувшись на идеально отполированном паркете.

— Я не она! — мой крик разрывает тишину квартиры, звенящей от пения хрусталя в серванте. — Я не ОНА! Смотри на меня, ублюдок! Я ЛИНА! МЕНЯ ЗАВУТ ЛИНА!

Он смотрит на меня снизу, моргая мутными глазами, пытаясь сообразить, что происходит. На его лице застыла глупая, обиженная гримаса.

— За что? — сипит он. — Я же… я же все прояснил…

Этого достаточно. Этой последней капли его тупости и самовлюблённости.

Я наклоняюсь и бью его. Изо всех сил. Кулаком по лицу. Раздаётся глухой, сочный звук. Боль пронзает мои костяшки, но она ничто по сравнению с болью в груди.

Он издаёт удивлённый стон, хватается за щеку. В его глазах медленно проступает осознание. И злоба.

— Ты… сука! — Он пытается подняться, но я уже отскакиваю.

— Да, я сука! — Кричу я, и слезы наконец льются из моих глаз, горячие и горькие. — Я отвратительная, мерзкая сука, которая отняла у своей лучшей подруги такого замечательного принца! Какая же я была дура! Я выиграла в лотерею, а приз оказался бракованным!

Я мечусь по гостиной, хватая свою сумку, ключи. Мне нужно бежать. Отсюда. От него. От этого запаха виски и лжи. От этого зеркала, которое отражает не победительницу, а обманутую собой же идиотку в дорогой одежде.

— Ты куда? — Ант сидит на полу, опираясь на руку, из его носа тычет кровь. Он выглядит жалко и отвратительно.

— К чёрту! К чёрту отсюда! К чёрту тебя! — Я выкрикиваю это, уже стоя в дверном проёме. — Ты никчёмный, самовлюблённый ребёнок, который умеет только брать! А я… я ещё хуже! Я всё это заслужила! Но мне хотя бы хватит ума взять на себя ответственность!

Я выскальзываю за дверь и захлопываю её с такой силой, что стекло на серванте отвечает прощальным звоном. Ноги несут меня к лифту. Я жму на кнопку снова и снова, пока палец не начинает болеть.

Лифт едет мучительно долго. Я прислоняюсь лбом к холодным металлическим стенкам, пытаясь унять дрожь. По щекам текут слёзы, смывая тушь и весь тот фальшивый лоск, за которым я так долго пряталась.

Я победила Мири. Я отобрала у неё все. Её мужчину. Её уверенность в завтрашнем дне. Её веру в дружбу.

Но глядя на своё заплаканное, искажённое гримасой боли отражение в блестящих дверях лифта, я понимаю страшную правду.

Она, где бы она ни была, возможно, даже мёртвая, все равно счастливее меня. Потому что у неё не было этого. Этой пустоты. Этого осознания, что твоя величайшая победа – это твоё самое сокрушительное поражение.

Двери лифта открываются. Я выбегаю на ночную улицу, под холодный дождь, и делаю первый вдох свободного человека. Человека, который наконец-то видит правду. И эта правда разбивает сердце вдребезги.

Глава 23

Лина

Утро застаёт меня на диване гостиной. Я не смогла заставить себя вернуться в спальню. Воздух все ещё пахнет вчерашним позором. Дешёвым виски и дорогими духами, которые не могут его перебить. Каждая частичка этой комнаты напоминает о том, кем я стала.

Я слышу шаги. Тяжёлые, неуверенные. Ант выходит из спальни. Он бледный, помятый, на его лице красуется след нашей вчерашней ссоры. Он видит меня и замирает. В его глазах стыд.

— Лина… — в его голосе слышится противный скрип. — Я… я не помню всего. Но я помню, что был… ужасен. Прости меня, пожалуйста.

Он говорит то, что я хотела бы услышать неделю назад. Месяц назад. Но сейчас эти слова звучат пусто. Потому что в памяти всплывает другое. Тихий, полный тоски шёпот: «Мири… Я люблю тебя… Я скучаю по тебе…»

Эти слова выжжены у меня в памяти раскалённым железом. Никакие извинения их не сотрут.

Я смотрю на него, на этого красивого, сломленного мальчика в дорогой пижаме, и ничего чувствую. Ни любви, ни ненависти. Только пустота.

— Хорошо, Ант, — мои слова звучат спокойно. Слишком спокойно. Мне уже насколько все равно, что возражать нет смысла. — Я принимаю твои извинения.

Он замирает, ожидая продолжения. Какой-то ласки, утешения, знака, что все можно вернуть. Но этого не будет.

— Это был последний раз, — добавляю я, поднимаясь с дивана. — Ты можешь жить здесь. Это твой дом. Но я больше не позволю тебе так со мной обращаться и разговаривать. Со мной так нельзя, Ант.

Его лицо вытягивается. Он хочет что-то сказать, возразить, может быть, снова начать оправдываться. Но я не даю ему шанса. Я прохожу мимо в спальню, собираюсь на работу с таким чувством, будто готовлюсь к битве. Каждая деталь моего безупречного костюма, каждая прядь уложенных волос – это новая броня. Я больше не его украшение. Я – его приговор. Молчаливый и беспристрастный.

Кабинет отца в штаб-квартире Инквизиции Света пахнет старым деревом, кожей и властью. Я стою перед его массивным дубовым столом, вытянувшись по струнке, как солдат.

— Отец, я прошу перевести меня в группу, занимающуюся расследованием исчезновения Мири Эллендар.

Он поднимает на меня взгляд поверх очков. Его глаза, такие же голубые, как у меня, холодные и оценивающие.

— И с чего этот внезапный порыв? — Его голос низкий, безэмоциональный. — Вчера играла в сыщика, сегодня уже хочешь в поле?

Я не отвожу взгляд. Внутри все дрожит, но я не позволяю этому вырваться на ружу.

— Это не порыв. Это долг. Она была моей подругой. Я… отчасти виновата в том, что она пропала. Я должна это исправить.

Он медленно снимает очки, кладёт их на стол. Его взгляд изучает меня, сканирует, ищет слабину.

— Вину чувствуешь? — Переспрашивает он. — Слабость. Но… желание искупить её действием… Это уже лучше. Гораздо лучше, чем твои прежние занятия. Шопинг и вечеринки прочие… глупости.

Он откидывается на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

— Допустим. Что ты можешь предложить, кроме чувства вины? Что умеешь?

Делаю глубокий вдох. Это мой шанс. Единственный.