— Она сказала то, что ты никогда бы мне не сказал, — отвечаю я.

Он молча принимает это. Его взгляд падает на нетронутый поднос с едой.

— Ты снова не ела.

— Я не голодна.

— Это не вопрос голода. Это вопрос выживания. Ты будешь есть, — он говорит это без злости, с каким-то холодным, отстранённым прагматизмом, будто констатирует факт.

— А что будет, если откажусь? — вызывающе поднимаю я подбородок. — Накажешь? Применишь силу? Докажешь, что она была во всём права?

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Кажется, он видит насквозь – мой страх, мою ярость, моё отчаяние.

— Цепи, — говорит он вдруг. — Они тебе мешают?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Что?

— Цепи. Они унижают тебя? Мешают чувствовать себя человеком? — он делает шаг ближе, и я невольно отодвигаюсь к стене. — Я могу их снять. Прямо сейчас.

Сердце замирает на мгновение. Свобода. Хотя бы в этих четырёх стенах.

— Зачем? Чтобы я чувствовала себя обязанной? Хочешь купить мою покорность за эту маленькую уступку?

— Чтобы ты перестала тратить силы на борьбу с железом и начала копить их для чего-то более важного, — его ответ снова лишён ожидаемой злобы. Он говорит серьёзно. — Я сниму их, если ты дашь слово не пытаться сбежать и… если будешь есть.

В его словах звучит почти… предложение о перемирии. Но я не могу. Я не верю ему, вижу в этом лишь новую уловку, новую игру.

— Нет! — Вырывается у меня. Крик полный всей накопленной боли и злости. — Я не буду с тобой договариваться! Не буду «вести себя хорошо» в обмен на поблажки! Я не твоя собака, которую можно прикормить! Ты хочешь чего-то от меня? Тогда отпусти! Это единственное, чего я хочу! Верни меня домой!

Я жду ответной вспышки. Жду, что тени снова начнут впиваться в меня, что его холодное спокойствие взорвётся яростью.

Но он просто смотрит. Смотрит на моё искажённое гневом лицо, на слёзы, которые я отчаянно сдерживаю, на сжатые кулаки. Он смотрит, как на бушующее море за стеклом.

Потом его взгляд снова переходит на нетронутую еду.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Ты не хочешь договариваться, понимаю.

Он поворачивается, чтобы уйти. И я уже думаю, что он просто оставит меня здесь, в моём голодном и яростном одиночестве.

Мужчина останавливается у стола. Берёт тарелку. Поднос с остальной едой он смахивает на пол одним резким движением руки. Фарфор с грохотом разбивается, еда разлетается по камням.

Я вздрагиваю и замираю, затаив дыхание.

Он ставит тарелку мне на колени. На ней – идеальный кусок лазаньи. Он пахнет так, как пахло дома.

— Но есть ты будешь. Прямо сейчас. Пока я смотрю. — Его голос не терпит возражений. В нём звучит та самая сталь, что заставила уйти Астру.

Я сжимаю губы, отворачиваюсь. Ненависть – единственный щит, который у меня остался.

Я слышу его тихий, почти разочарованный вздох. Или это был звук приближающейся грозы? Он делает шаг. Ещё один. Теперь он так близко, что чувствуется исходящий от него холод и запах дождя на его коже.

Его пальцы внезапно и безжалостно смыкаются на моём подбородке. Он с силой поворачивает лицо к себе. Его прикосновение обжигает, как лёд.

— Я сказал, ты будешь есть, —шёпот плетью рассекает тишину. — Ты можешь делать это сама. Или я сделаю это за тебя. Выбор за тобой, маленькая Светлая.

И в этот момент он нагло раздвигает мои ноги коленом, наваливаясь на меня своим тяжёлым торсом. Я пытаюсь вырваться, но его хватка – стальной обруч. Его серебряные глаза горят так близко, что в них можно утонуть. В них нет ярости. Есть лишь холодная, непоколебимая решимость и… любопытство. Как будто он ждёт, как далеко я зайду в своём неповиновении.

Я молчу, дыша ему в лицо, всем существом выражая протест.

— Как хочешь, — произносит он тихо.

Его свободная рука с вилкой подносит кусок лазаньи к моим сжатым губам.

— Открой рот.

Я сжимаюсь сильнее. Сердце колотится где-то в горле, посылая адреналин по венам. Это унизительно. Это ужасно.

Но потом он делает это. Он с усилием, больно надавливая на мои скулы, заставляя челюсти разомкнуться. И проталкивает вилку в рот.

Я чувствую вкус еды. Тёплый, знакомый, домашний. Контраст с тем, что происходит, вызывает тошноту. Но вместе с тошнотой приходит что-то ещё. Что-то предательское и постыдное.

Его пальцы всё ещё на моей коже, взгляд прикован к моим губам. Его сила, абсолютный контроль… от этого по спине бегут мурашки. Не только от страха. От чего-то острого, запретного, тёмного. Между моих ног разливается жаркое, тяжёлое возбуждение, ненавистное и неконтролируемое. Я ненавижу его. Ненавижу себя за эту реакцию.

Я пытаюсь выплюнуть еду, но он зажимает мне рот рукой, не давая этого сделать.

— Глотай. — Его приказ звучит низко, почти по-звериному рыча. Глаза темнеют, будто угадывая мой позор, моё предательское тело. — Твоё тело понимает, кто здесь главный, даже если твой разум ещё бунтует. Глотай.

И я глотаю. Слёзы позора и ярости катятся по моим щекам. Это поражение – капитуляция.

Он медленно убирает руку, пальцы проходятся по моей мокрой коже, оставляя ледяной след.

— Видишь, как просто? — он отступает на шаг, его взгляд медленно скользит по мне, по моей трясущейся груди, по сжатым рукам. — Ты можешь делать это сама. Или мы можем повторить. Мне, признаться, второй вариант нравится больше.

Он поворачивается и уходит, оставив меня с тарелкой на коленях, с вкусом еды и позора во рту и с огненным вихрем ненависти и стыдливого возбуждения внизу живота.

Дверь закрывается. Я сижу неподвижно, а потом с криком ярости швыряю тарелку в стену. Она разбивается с удовлетворяющим треском.

Но это не помогает. Ничто не может стереть память о его прикосновении. И предательский отклик моего собственного тела.

Глава 12

Нортан

Дверь в коридор захлопывается, отсекая меня от гнева и отчаяния, что остаются в камере. Я замираю на секунду, спиной к холодному камню, позволяя привычной тишине замка поглотить звук её голоса, который всё ещё звенит в ушах.

Воздух пахнет пылью, древним камнем и влажным мхом. Моими запахами. Но сегодня в них витает чужой, тревожный оттенок – слабый, но упрямый аромат страха, слёз и чего-то неуловимо сладкого.

Я медленно иду по коридору, и тени послушно стелются у моих ног. В памяти всплывает картина: её сжатые кулаки, побелевшие костяшки пальцев, глаза, полные ненависти. И губы – сдавленные в упрямую, тонкую полоску. Мне потребовалось применить силу, чтобы разомкнуть их.

Обычно такие сцены не оставляют во мне ничего, кроме холодного удовлетворения от выполненной задачи. Контроль – это всё, что у меня есть, всё, что меня определяет. Сегодня же под этим удовлетворением копошится нечто иное. Незнакомое и… раздражающее.

Я вхожу в кабинет, прохожу к столу, но не сажусь. Вместо этого упираюсь руками в тёмное дерево, чувствуя под пальцами шероховатость старого лака. Её образ не отпускает. Не ненависть – с ней я давно знаком. А хрупкость. Та самая, что заставляет её сломаться, проглотить пищу и собственное унижение. Какой-то животный инстинкт в глубине моего существа отзывается на это зрелище – не жалостью, нет. Чем-то более примитивным и мощным.

Она – Светлая. Слабая. Пленница. Инструмент. Я повторяю это про себя, как заклинание, выстраивая привычные барьеры. Но они дают трещину.

Я вспоминаю, как её тело подалось под моим нажимом. Тепло сквозь тонкую ткань её одежды. Частый, прерывистый пульс, когда я держал её подбородок. В этом сопротивлении была отчаянная, дикая энергия, которая внезапно показалась мне… притягательной. Не как угроза, а как вызов.

Это чувство новое и потому опасное. Оно не вписывается в тщательно выстроенный план. Пророчество не говорит ничего о… личном интересе. О том, что её упрямство может разжигать не только гнев, но и нечто иное. Что хрупкость может пробуждать не презрение, а желание… проверить на прочность иным способом.