После шёпотов — бред и угрозы: он не видел ничего от проклятия, если не послушается сейчас… Они раскалёнными прутьями проткнут ему зад — вместе с опарышами и гноем в уши и рот, вырвут глаза из глазниц и насерут в дыры…

Пусть угрожают!… Пусть молотят!… Он делал это для себя — не для них — потому что если кто и заплатил слишком много…

Призрак теперь двигался. Голос раздавался сначала дальше, выше: «Я делаю это для меня, не для вас!»  — потом ниже: — «Иди ты! Иди все вы!»  — потом где-то позади: «Я делаю это для меня!»

Ради бога, брат, послушай… Говорю тебе, прикуси губу, как я… Что бы ты ни натворил — есть надежда, если ты только сохранишь рассудок до конца… Ведь у меня тоже есть свои голоса, но—

Виктор развернулся на углу Янг и Джеррарда. Хронометраж был снова идеальным. Он поймал собственное отражение в окне «Коронета».

— Ты умрёшь! — взвизгнул призрак. — Клянусь Иисусом, я убью тебя этой ночью!

И он побежал к мусорному баку на Джарвис.

5

Вещи никогда уже не будут такими, как прежде — Батч знал это: виноват был этот ублюдок Бушетт и его нож. У него теперь было прозвище — но никто не называл его этим прозвищем в лицо. И были другие удовольствия.

Пока Коул работал, Батч стоял на страже у бильярдного клуба «Сенчури». Он прикрыл спичку в ладони и вдохнул воспоминания о нынешнем дне. До конца жизни, стоя на этом месте, он будет помнить, как это было хорошо — кожа Бушетта на костяшках и рёбра под сапогом.

Батч потрогал мыском лёд там, где лежало тело. Ночь была сволочь, но воспоминание было сладким, и хотя его дозор закончился — он не спешил внутрь. Поднял воротник, вдохнув ещё один рот снежинок и дыма.

Чего Коул не мог понять — так это того, что не имело значения: Бушетт это или не Бушетт. В мгновение, когда Батч увидел его, это был Бушетт — и только это имело значение.

С небольшим временем и практикой любое лицо, на которое он смотрел—

— Эй.

Слово дошло первым — потом тон. Незнакомцы называли его Мистером — говорили «Извините» и «Простите». «Эй» было несколько лет и многих килограммов назад. И никто никогда не говорил этого вот так.

— Эй, жирдяй. — Железный палец — или дуло пистолета — ткнул его в спину. Батч выключил внутренний проектор, подняв взгляд от экрана на льду. Тупо — дать застать себя вот так, как школьника в мечтах. Но тихо и уверенно побеждает — подними руки, не торопись, медленно, смотри прямо — не оглядывайся через плечо, верно, медленно, спокойно, поворачивайся налево, не смотреть через плечо, вот так, медленно, спокойно, налево, и если у этого чёртова психа нет чёртового пистолета — снести ему чёртову голову, поворот—

И внезапно, невероятно — настоящий Бушетт был там.

Батч почувствовал, как улыбка ползёт мимо скул к ушам.

Чудо — ни пистолета, ни ножа!

Христос, даже куртки нет.

Это будет райским блаженством — и продлится всю ночь.

На деле это длилось ровно двенадцать секунд. Жёсткий правый — ниоткуда — снял улыбку с его лица — и вместе с ней четыре зуба. Первый удар ноги настиг его точно там, куда месяцами назад попал нож. Второй сломал ему коленную чашечку. Сквозь боль он яростно пытался думать. Ему нужна была одна секунда.

Даже половины ему не дали. Бушетт схватил его за руку каким-то безумным захватом. Ублюдок размозжил ему локоть и продолжал крутиться.

Коул лениво мелил кий, когда тело проломило окно. Прежде чем тело упало — три пистолета были уже направлены вокруг него. Прежде чем первый взвели — Коул составил картину.

Осколки звенели и хрустели под массой покалеченного Пнялки-со-сломанным-членом. Снаружи — сквозь разбитое стекло — тёмная фигура смотрела. Коул выдул синее облако с кончика кия. — Да, — пробормотал он тихо, — я как-то подозревал, что ты сказал «сегодня ночью».

Он перевёл взгляд на стол. Взгляд Как-его-там последовал за ним. А потом, не задерживаясь, чтобы прицелиться, Коул сделал дубль в бортик и положил восьмёрку.

— Ладно, смешной, идём.

Чёрный «Кадиллак» плавно катил вдоль набережной — выискивая какое-то тихое место. Рентгеновский взгляд сквозь угольно-чёрные стёкла нашёл бы расположение фигур вполне обычным: двое друзей едут ночью — их болтовня расслаблена и привычна.

Напротив Виктора Дерек Коул дал лёгкий поворот рулю. Потом поправил перчатки и потянул рукав чёрной кожаной куртки.

— Вам удобно — Бушетт? — Саркастический смешок. — Вы правда выглядите щеголевато в этом жилете и толстовке.

На самом деле Виктор чувствовал себя расслабленным — хотя и странным образом. Он видел сцену с отстранённостью — его боль принадлежала другому, тело было одолженным. Дерек Коул был за рулём — но Бушеты управляли.

Коул закурил ещё один «Кэмел», когда заголосила Клео Лейн. — Вы хорошо поработали с Батчем. Но, как я говорил в прошлый раз, вы и сами выглядите не очень.

Фокус Виктора сместился. Он видел вещи, как камера, переключавшаяся с широких планов на крупные. Теперь он сосредоточился на подробностях этого дня. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Хотя зубы, кажется, все целы — несколько поддавались языку. Правое ухо, вероятно, удвоилось в размерах. Но суть была в том, что всё возвращалось назад. И надо было признать — это было смешно.

Коул выдул ещё одно кольцо — через правое плечо. — Вот это дух — расслабляйся! — По мере того как машина катила, он продолжал бурчать — голос хотя бы вдвое мягче ноябрьского снега. — Знаешь, я всё никак не могу взять в толк, как ты это сделал. Подскажешь? Ну же. Я вот планирую продолжать возвращаться, пока каждый жмурик, который мне должен…

Машина-катафалк притормозила на тихой боковой дороге — и «Кадиллак» остановился по-кадиллаковски. Выскользнув из машины, Коул улыбнулся. — Нам лучше поторопиться, приятель. У тебя сегодня ночью дальняя дорога домой.

Виктор почувствовал, как фокус смещается куда-то далеко за пределы его самого — охватывая всё это целиком. Он пропускал болтовню мимо ушей — она была предназначена выбить его из колеи. Любое выбивание сегодня ночью будут делать Бушеты. Они работали на нём, пока он сидел, — как тренеры в углу ринга. Снижали его дыхание глубоко в живот. Наполняли ноги вспышками, руки — свежей тёплой кровью. Давали ему полное воспоминание каждого кувырка, каждого растяжения. И когда он вышел — они переключали фокус стремительно: голова… пах… коленные чашечки… каблук правого сапога Коула…

— Давай, — мурлыкнул Коул. — Бери любую.

Фокус Виктора сместился. Он выбрал биту справа.

Где-то в гавани корабль тоскливо прогудел, пока акула отступала от машины.

Виктору пришло в голову, что у него нет никакого способа проиграть. Бушеты проведут его через эту сцену — с закрытыми глазами, на автопилоте…

Акула потянулась и ударил мыском в землю.

В потоке чистой концентрации Виктор очистил разум.

Смерть — ничто… Жизнь — меньше того… Проиграть он мог только одним способом…

Он снял жилет с плеч и спины — позволив ему соскользнуть в снег. Прежде чем тот коснулся земли, Бушеты снова начали. Он подмёл жилет ногой. Они подожгли ему рёбра. Хорошо… Они уже делали худшее, что могли…

Он забросил биту на плечо и шагнул вперёд в ночь.

— Вот это дух! — крикнул Коул. — Давай-давай.

Виктор улыбнулся.

— Goo goo goo joob.  («Ку-ку-ку-джуб» — из «Я — морж», «Битлз».)

— Что?

— Good Luck… (Удача…)

6

Посередине платформы Виктор осторожно опустился на рельсы. Толпы расступались перед ним — с самого турникета — и никто не пытался остановить его теперь. За крики, которые он слышал с платформы — ещё одна маленькая благодарность. Они что-то значили — хотя было уже слишком поздно.

Виктор постукивал битой по рельсу — идя, пожалуй, в двухстах метрах от тоннеля. Звук был чётким, почти торжественным — гимн решений. Если он достигнет трубы раньше своего поезда — встретит его дальше в глубине.