(Жжжжжжжж… Щёлк…)
Виктор опустил глаза. — Сэр, в самом деле. Всё, что я знаю, я узнал от Рона.
— Лояльность. Уважаю. Но это всё равно оставляет нас в щекотливом положении.
— Сэр?
— Когда человек — любой человек — попадает в беду, нужно всё взвешивать. Его послужной список. Стаж. И так далее и тому подобное. Но есть граница. И когда эта граница пересечена, если положение не изменилось, — необходимо менять кое-что другое, чтобы защитить границу. Понимаете, о чём я?
Всю жизнь Виктор гадал, что обсуждают люди в синих костюмах с золотыми кольцами и сигарами за массивными дубовыми дверями. Теперь наконец понял.
Его принимали в семью.
xiii.
Станция за станцией отступали в его отражении в стекле несущегося поезда. Прошлое было чередой унылых залов ожидания — оставленных теперь так же далеко за спиной, как и перроны.
Мимо Батхёрста… Оссингтона… Даффери… Лансдауна… Киля…
Мимо маминых песен… отцовских кулаков… и брата, погибшего во Вьетнаме…
Он воткнул большие пальцы в жилет и откинулся.
Человек без прошлого.
Человек без страны.
Серебряная стрела поглощала рельсы — всё быстрее неся его к переменам, ожидавшим его в конце.
Лучшего в его жизни года.
КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ
1
— Bonsoir , — сказал Виктор. Беззубая улыбка. — Давненько, mon ami.
— Я хотел бы—
Старуха заткнула его, погрозив пальцем. — Ты думаешь, старуха забывает, mon beau sauteux de clôtures? (мой красавчик-кобель перелаз)
Его понимание жуаля было всё ещё скорее интуитивным, нежели буквальным. Но если он не ошибался — его только что назвали (в старомодном жуале ) похотливым кобелём с поляны.
— Но, мадам—
— Мадемуазель! — прощебетала она.
— Вы меня знаете?
Квебекское утвердительное «м-м». — 1880-й — не тот год, что я скоро забуду. Voilà.
Старуха достала с второй полки пачку «Голуаз» без фильтра и положила на прилавок с торжествующим взглядом.
У Виктора не хватило духу отказаться. Или спросить, что, чёрт возьми, означает 1880. Вместо этого он положил доллар и велел ей оставить сдачу — думая выбросить сигареты на улице. По внезапному порыву, прямо перед тем, как обернуться, он сказал: — Viens icitte, ma belle crotte! (Иди сюда, моя красотка-дрянь!)
Старуха беззубо расплылась в счастливой ухмылке. — О, вы плохой, а? Помните, что я вам говорила, дорогой. Good Luck, Good Luck, Good Luck!
За ним звякнули колокольчики. Он вышел на Главную — в ногах небывалая лёгкость. Как лев, вырвавшийся из клетки.
Мадемуазель Бержерон заперла за ним дверь. Опустила жалюзи и скинула туфли. Маленький магазинчик как раз подходил к оживлённому вечернему времени. Пьяные, которым нужны были сигареты. Дети, которым нужны были les Trojans . И когда луна была полной, как сегодня, в задней комнате с хрустальным шаром она неплохо зарабатывала. Один из пяти поддавался на поездку для Good Luck Made to Measure… Её племянник Рене работал в зале у Блейка Тоби и присылал ей десять процентов.
Но сегодня вечером никакие комиссионные не могли бы помешать ей закрыться. Нет, мадемуазель Бержерон прожила достаточно, чтобы знать: она должна богам удачи — покутить. Прямо под кассой у неё стояла хорошая бутылка хереса. Она хлебнула прямо из горлышка и ухмыльнулась.
Её beau sauteux de clôtures вернулся.
Сегодня его глаза сверкали и были ясными. Эти серые глаза не принадлежали мужчине с родовым проклятием.
(Раз в сто лет… кто-нибудь в нашей семье… немного сходит с ума…)
Другой голос поведал ей историю с дырой посередине.
(Раз в сто лет… только однажды — пропустило…)
Этот щёголь, этот её beau sauteux de clôtures , вернулся к ней.
(Но что если 1980-й — готовит что-то особенное?…)
Другая женщина могла бы подумать поднять собственные комиссионные. Мысли мадемуазель Бержерон были о чуде: костюм так хорошо поработал на него, что он больше не нуждался в нём.
Она снова подняла бокал и сказала — со всей любовью, что была в ней: — Good Luck, mon vieux, Good Luck!
Ночь была тёплой, и Сен-Дени бурлил — лучше, чем Виктор помнил. Остальной город был в сравнении a cappella (без музыки). Вдруг, за этим поворотом, вступали бас и ударные. Мимо «Ше Ашиль Бар/Диско»… «Клуб 1560 авек Данзёз Ню»… «Бар Пикассо»… «Бистро а Жо Жо»… его раздвинутые окна открыты в знойный августовский воздух… голоса парней взвивались, как рога охоты…
«Tu as-ti vu les farme-ta-yeule?» (Ты видел этих заткни-рот?)
«Tu la vois de garrocher?» (Ты видишь, как она их швыряет?)
«Heille, bébé, voulez-vous changer de gomme?» (Эй, детка, хочешь поменяться жвачкой?)
У «Салона Сент» три школьницы, шедшие в обнимку, вдруг пустились в хоровой танец — леггинсы выбивали ногами высоко под короткими юбками.
(Un beau sauteux de clôtures…)
Добравшись до «Л'Акс Диско Секс Клуб», Виктор повернул обратно. Единственный пустой столик стоял у центрального окна «Гранд Кафе». И он подумал: почему бы нет — пятница, чем плохо — и перешагнул через рельсы к своему месту.
Зал был цирком на Центральном вокзале — посетители носились туда-сюда через открытые окна, официанты мелькали между сверкающей медной стойкой. Растения, папоротники и лампы Тиффани свисали с длинных труб. Виктор только-только устраивался на стуле, когда материализовался официант.
— Bonsoir, monsieur.
— Bonsoir , — ответил он.
— От друга у стойки, — сказал официант — и исчез.
Виктор уставился на «Экс» с чем-то между смущением и паникой. Конечно, это просто ошибка… Он не мог, не должен был, не будет…
(Посмотри…)
Иней на стекле начал таять гипнотическими узорами. Бутылка, казалось, вздохнула.
Пятница… Это была пятница вечером… Он не брал в рот настоящего ни с 1969 года… Виктор готов был расплакаться, думая о выходных, проведённых в своей комнате…
Он проигнорировал бокал и сделал маленький глоток прямо из бутылки. Ещё один. Булькающий третий. Его заряжало энергией и силой. (Real Strength…) Ещё три глотка — и бутылка опустела. Когда официант появился снова, Виктор облизнулся.
— Encore!
С пятой бутылки всё стало размытым. Он помнил, как выходил из «Гранд Кафе»… как проходил мимо ребят на ступенях «Национальной библиотеки»… как останавливался за пивом в «Сен-Сюльпис» — у тротуарного столика с коричневыми столами и жёлтыми зонтиками… Он помнил, как слышал попурри из «Битлов» — и помнил, как пел… потому что песни напоминали ему вечера в бильярдных на Главной… в кафе вдоль Сен-Дени…
Он помнил какую-то женщину в проезжавшей машине, бросившей на него странный взгляд, когда он спотыкался…
И помнил, как кружил — пока не перестал что-либо помнить… кроме ощущения, что это — дом.
2
В три часа, когда утренняя тошнота прошла, Виктор пересёк великий рубеж в Старый Монреаль. Снова странное ощущение вхождения в сон — единственным звуком, помимо его шагов, были щелчки «Кодака». Он снимал не думая, смутно осознавая, что многие снимки, хотя и повторные, почему-то снова казались необходимыми — Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур, Рю Бонсекур — и что новые снимки выделялись, словно в барельефе.
La Maison du Pierre du Calvet… Le Château Ramezay… Остановка на Рю Сен-Венсан — встать под уличным фонарём… Щёлк… #427… Дом Бодуэн… 1690 , гласила табличка… Примерно так и выходило… 1690… Да…
В пять он остановился у Сюльпицианской семинарии. В прошлый раз ошибся… Нет, не совсем ошибся… Снимок передней стены и ворот был хорош… Но то — в прошлый раз… Сейчас… Он выкадровал переднюю стену и ворота, как прежде, затем наклонил объектив, чтобы включить колокольню и часы. Да… Вот теперь именно то, что нужно…
