чем врага встречают на войне.

И тогда-то

                сердцем, а не речью

всей России в мировом бою

за твою походку

                         я отвечу

так же, как отвечу за свою.

       А покамест друг у друга

       ты в долгу и я в долгу.

       Если в жизни станет туго,

       чем захочешь помогу.

Если я скажу сурово,

вдруг обижу невзначай,

ты найди суровей слово,

той же дружбой отвечай.

А сегодня утром ясным

по уставу, в свой черед,

выступаем с флагом красным

на великий фронт работ.

Сердце просится наружу,

не толчок дает — скачок.

Вместе — служба,

вместе — дружба

и матерый табачок.

1930—1932

СЛОВО МАСТЕРУ ДЖЕМСУ

Мастер Джемс,

                     по-своему речистый,

в отдых нам беседа — сущий дар.

Ты у нас слывешь специалистом,

ну, а я —

          пока что кочегар…

Третья смена примет экскаватор,

и тогда, предчувствуя покой,

здесь присядь,

                     чуть-чуть сутуловатый,

угости душистым табаком.

После дня рабочего напора,

просто так,

                по должности — вдвоем

этаким толковым разговором,

отдыхая, душу отведем.

Плохо, что в беседе перебои,

хоть крепка в пожатиях рука,

каждый день,

                   работая с тобою,

говорим на разных языках.

А причина этому простая:

только два годочка отступя,

я, по роду-племени крестьянин,

коней пас по троицким степям.

Стройка мне не обошлася даром

и, подумав прожитому вслед,

путь от пастуха до кочегара

называю первой из побед.

Помолчи же,

                  выслушай, как надо,

я по-русски здорово речист…

Знаю: ты пришел

                          из Колорадо,

сам пришел, как верный коммунист.

Знаешь ты походы безработных,

полицейских тюрем тесноту,

и сейчас в работах и заботах

ты — на самом боевом посту.

И теперь на честном коммунисте,

на тебе,

            как давняя печать,

только и осталось

                           званье — мистер,

сказанное чаще невзначай.

Прошлое осталось для расплаты,

и, его ничуть не позабыв,

ты да я,

           да друг наш экскаватор

стали точкой мировой борьбы.

И моих товарищей по росту

по ночам, на зорьке, до гудков

мучает бессонница не просто

у машин, моторов и станков.

Да и мне покамест

                            нет покоя,

дни коротки,

                   ноченьки долги, —

снится мне железо под рукою,

бьют меня по пальцам рычаги.

И прошу,

             товарищ, а не мистер,

согласись, товарищ,

                              в час любой

обучать меня «на машиниста»,

чтобы стал я наравне с тобой.

Не беда, что говорим мы розно,

переводчик наш

                        поет в груди —

человек я малый, но серьезный, —

ты за мною сердцем последи.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Сумерки окутывают плечи,

самокрутки выкинуть пора…

Мастер Джемс,

                      товарищ, а не мистер,

руку жал приветливей и крепче,

чем в другие дни и вечера.

1932

ПЕСНЯ

Вечерние звезды

зажглись в поднебесье,

заря западает

за облачный дым,

когда гармонисту —

хозяину песни —

гармошка свои

открывает лады.

И песня плывет

по ковыльному следу,

мечтою — тосклива,

рыданьем — пьяна.

Про горы златые

гармоника бредит,

про полные реки