— Какие письма, Аня? — спрашиваю я, медленно, очень медленно приближаясь. Надо отвлечь безумную девушку. Надо добраться до нее. — Я тебе написал пару раз спросить, как устроилась на новом месте после Аслана, и то в самом начале. И все. Какие планы?

Ее лицо искажает гримаса обиды и непонимания.

— Ну, это я писала тебе письма, — мнется Аня. — Отправляла на твою электронную почту. Ту самую, которую мы вместе когда-то создавали!

— Я хоть раз ответил? — выгибаю бровь, даже не понимая, о чем она говорит. Той почтой я давно не пользовался. Даже пароль от нее не помню.

— Нет, — в глазах Ани мелькает обида, которая моментально смывается пониманием. — Но я понимаю, почему. Аслан же следил за тобой! Ты не мог так рисковать! Не хотел меня подставлять! Но ничего… ты все прочитаешь! У нас будет время… у нас будет много времени… вместе!

— Аня, у нас с тобой не будет никакого времени вместе, — стараюсь каждое слово произносить по-отдельности, чтобы до этой безумной девушки, наконец, дошла столь простая истина. — И никаких планов с тобой строить я не собираюсь! Ты мне не интересна!

— Как? — голос Ани становится плаксивым, детским. — Ты же помогал мне! Забрал от Аслана! Дал денег! Привел на юбилей родителей! Это же не просто так! Ты же любил меня! Всегда любил! А эта… — она яростно пытается протолкнуть скальпель в Олю глубже, но, благо, жене удается удержать руку Ани на месте… удается зафиксировать ее обеими обернувшимися вокруг запястья ладонями, но не убрать подальше, — …она тебя околдовала! Она тебе мозги промыла!

— Нет, Аня, — говорю я твердо, делая еще один осторожный шаг., приближаясь основательно Вижу, как Оля напряглась, готовая броситься в бой в любой момент. Ловлю ее взгляд, едва заметно качаю головой. Не надо. Дай мне шанс. Не рискуй. Ни в этом положении. — Я уже давно не испытываю к тебе никаких теплых чувств. Как я могу тебя любить после того, что ты сделала? Ты разбила мне сердце. Я помог тебе, потому что видел, в каком ты аду. Из жалости. Из уважения к прошлому. Никакой любви там не было. Отродясь.

Слова, кажется, достигают цели. На секунду. В глазах Ани мелькает осознание. Не проходит и мгновения, как я вижу глубокую, бездонную боль. Унижение. А потом — вспышка ярости становится сильнее прежней.

— Врешь! — кричит Аня, дергая руку в сторону Оли. Жена аж застывает на месте, ее лицо превращается в напряженную маску. На лбу выступает пот от того, что она пытается задержать скальпель на месте. — Ты врешь! Ты просто не хочешь признаться при ней! — Аня резко поворачивается к Оле, скальпель поднимается выше, несмотря на сопротивление жены, прорезает пальто. — Это ты во всем виновата! Ты его украла!

В этот момент Оля, игнорируя мой запрет, делает резкий рывок в сторону, пытаясь вырвать у Ани оружие или просто отвлечь. Все происходит слишком быстро. Аня, испуганная движением и безумная, инстинктивно дергается назад. Скальпель блестит снова в свете плафона… Окровавленный скальпель…

— Ааа! — резкий вскрик Оли сотрясает пространство палаты. Жена поднимает руки ладонями вверх, и я вижу как по ее пальцам мгновенно расползаются алые полоски.

Белая, всепоглощающая ярость заполняет меня. “Зверь” внутри рвется наружу. Я не думаю. Кидаюсь вперед. Не на Олю. На Аню. Моя цель — рука со скальпелем. Длинный шаг, рывок. Мои пальцы сжимают запястье Ани — тонкое, хрупкое — с такой силой, что девушка вскрикивает от боли и ужаса. Дергаю Аню на себя, пытаясь прижать, обездвижить, чтобы она не навредила себе или еще кому-то…

Как вдруг… меня пронзает вспышка резкой боли. Ошеломляющей. Тупой. Горячей. Низко в животе, слева. Такое чувство, словно кто-то вогнал в меня раскаленную кочергу.

Замираю.

Смотрю вниз.

Рука Ани все еще в моей. Но между нами… Торчит черная пластмассовая ручка скальпеля. Рядом с расстегнутом пальто. На белой рубашке уже расползается алое пятно. Быстро. Очень быстро.

Время замедляется.

Вижу искаженное ужасом, непониманием лицо Ани. Вижу, как ее глаза расширяются до предела, глядя на рукоять, торчащую из моего живота. Вижу Олю — она замерла на полпути ко мне. Ее лицо мертвенно-бледное, глаза — огромные, полные немого ужаса. Жена тоже смотрит на моей живот. Видит кровь. На моей рубашке. С той стороны, где находится единственная моя почка,

— Что же я наделала?.. — шепчет Аня, глядя на скальпель все еще торчащий во мне.

Оля

“Я не смогу тебя оперировать… не смогу. Господи, помогите мне кто-нибудь!” — мой крик до сих пор стоит в ушах. Он проигрывается раз за разом в голове, словно кто-то поставил его на повтор.

Хоть я сижу в коридоре перед операционной, с перевязанной бинтами пальцами — порезы оказались глубокими, но при этом чистыми, да и сухожилия не задеты, к счастью, — “вижу” совсем другую картину. Ту самую, что врезалась в сетчатку и, кажется, навсегда останется моим кошмаром.

Такое чувство, что у меня в голове поселилась… Аня. Ее лицо, искаженное безумием и внезапным осознанием сотворенного ею ужаса. Ее рука, вонзающая скальпель Денису в живот. Ее шепот, полный леденящего ужаса: “Что же я наделала?..”.

Вот только не прошло много времени, как раздался дикий вопль девушки “Прости!”, и она… выдернула скальпель! Дура! Выдернула! Не зная, не понимая, что это смертельно опасно — оставлять рану открытой. Аня выдернула скальпель, рискуя повредить сосуды еще сильнее при извлечении. Она выдернула его, и мы потеряли контроль над кровотечением,

Я до сих пор не понимаю, как Денис удержался на ногах после этого. Как он не рухнул сразу. Муж лишь резко выдохнул, схватился за живот, и его лицо стало цвета больничных стен. Он даже пробормотал сквозь стиснутые зубы: “Все... в порядке…”. А потом я уже была рядом. Словно в каком-то дурном, лихорадочном сне, разорвала его рубашку на груди, несмотря на жгучую боль в своих руках, обнажая рану мужа.

Крови было много. Очень много. Алая, пульсирующая струйка била из небольшой, но глубокой колотой раны слева, чуть ниже ребер. Не прямо под ложечкой, но опасно близко к ней. Повреждена нижняя ли надчревная артерия? Или просто разорваны мышцы? Снаружи было не разобрать. Такие раны — коварные. С виду — маленькая дырочка, а внутри — черт знает что: могли пострадать кишечник, сальник, брюшина, сосуды… почка. Риск заражения — огромный. Может развиться воспаление брюшины или заражение крови. Мои мысли, как острые лезвия, метались, перебирая всевозможные кошмары, пока я изо всех сил давила на рану стерильным бинтом, который кто-то сунул мне в руки.

Аня все это время сидела на корточках у стены, пряча лицо в ладонях, тихо скуля и раскачиваясь. Что она испытывала в тот момент? Раскаяние? Шок? Неважно. Опасности она больше не представляла — лишь жалкую, сломанную тень. Полицейские появились быстро — видимо, кто-то из персонала услышал что-то не то, заранее из вызвал. Они аккуратно увели ее, почти на руках. Насколько я знаю, ее сейчас держат в психиатрическом изоляторе нашей же больницы, для оценки вменяемости. Я рассказала им все, что смогла, быстро, сбивчиво, не отрывая рук от живота Дениса, чувствуя, как его кровь просачивается сквозь бинт и согревает мою кожу ледяным теплом.

Потом события завертелись.

Появилась реанимационная бригада. Катя, моя коллега и подруга, мгновенно взяла ситуацию под контроль. Помню, ее решительный голос: “Оля, отпусти. Я все сделаю. Тебе самой нужна помощь”. Помню, как неохотно, скрепя сердце, я ослабила давление. Помню взгляд Дениса, полный боли, но и чего-то еще. Извинения? Поддержки? Помню, как Катя уверенно повезла его на каталке в сторону операционного блока, бросив мне на ходу: “Жди!”

И вот я сижу и жду. Уже больше часа. На холодной скамейке в пустом коридоре, ловлю каждый звук из-за дверей операционной. Пальцы под бинтами ноют тупой, ровной болью, но это ерунда по сравнению с ледяной пустотой внутри и этим жаром тревоги под ребрами.

В голове, как заезженная пластинка, крутится та самая сцена.