Краем глаза улавливаю тень в дверном проеме, слышу легкий шорох. Замираю, сердце заходится в груди. Оборачиваюсь медленно, боясь поверить.

Оля.

Это действительно Оля. Она стоит на пороге моей палаты. Не в халате, не в медицинском костюме. На Оле уличная одежда — темная куртка, джинсы. Лицо моей жены бледное, как стена за ее спиной. А глаза… Господи, ее глаза. Красные. Запекшиеся. Полные слез, которые, кажется, вот-вот польются снова. Оля смотрит на меня. Не с ненавистью. Не с гневом. С какой-то… бесконечной, изматывающей болью и вопросом, который висит в тишине палаты, гулче любого крика.

Несколько мгновений тишины сменяются тяжелым вздохом Оли, после которого она делает шаг внутрь. Дверь тихо прикрывается за ней. Воздух сгущается, становится тяжелым, трудным для дыхания.

— Что ты со мной сделал? — хрипло, оборвано шепчет она. В полутьме палаты на лице жены отражается столько немой муки, что у меня перехватывает дыхание. Слеза скатывается по щеке Оля, оставляя мокрый блестящий след. — Что ты… сделал?

Девочки, я у себя в телеграм-канале делюсь кое-какими личными моментами из своей писательской жизни. Если интересно, обязательно заглядывайте.

Оля

— Что ты со мной сделал? — стою на пороге палаты Дениса и чувствую, как силы разом покидают меня.

Прислоняюсь плечом к холодной стене, чтобы не осесть прямо на пол, слезы текут по моим щекам, горячие и соленые, смывая остатки вечернего макияжа и всю ту жалкую попытку быть кем-то другим. Не Олей Волковой, сломленной разводом. А просто Олей. Женщиной, которая могла бы начать новые отношения с хорошим мужчиной.

Денис срывается с места так резко, что я слышу его сдавленный стон, полный боли. Бывший муж забывает про шов, про отсутствующую почку, про все на свете. За два шага он преодолевает расстояние между нами. Его руки — сильные, теплые, чуть дрожащие — хватают меня за плечи, прижимают к сильному телу, принимая на себя часть моей осевшей тяжести.

— Пошли, — хрипло, но твердо велит он. Не спрашивает, не говорит лишнего. Просто ведет меня, почти несет, к дивану у стены.

— Тебе нельзя напрягаться! — вырывается из меня сквозь рыдания, когда Денис чуть ли не силой усаживает меня на жесткий диван. — Идиот! Шов разойдется! Ты что, совсем?! — луплю его по руке, которая первой попадается на пути.

Денис не слушает. Совсем. Как будто не слышит. Опускается передо мной на корточки, его лицо теперь оказывается на уровне моего. Зеленые глаза — те самые, проклятые, родные — впиваются в меня, полные тревоги, вопроса и чего-то еще… Нежности? Нет, не может быть.

— Что случилось? — спрашивает он тихо. Так тихо, что слова едва пробиваются сквозь шум крови в моих ушах. Руки Денима лежат поверх моих колен, тепло ладоней мужа обжигает кожу сквозь тонкую ткань джинс. — Оля? Что произошло? — в вопросе Денима отчетливо слышится требовательность.

Я смотрю на размытое слезами лицо Денима, на знакомые черты, ставшие резче, взрослее за три года, на эту дурацкую бороду, которую я ненавижу и… вдруг не ненавижу прямо сейчас. Внутри все разрывается. Стена, которую я строила три года, кирпичик за кирпичиком, из обиды, злости и гордости, дает трещину. И сквозь нее вырывается правда. Голая, страшная, унизительная.

— Ты меня загипнотизировал… — шепчу я, голос предательски дрожит, срывается на хрип. Слезы льются ручьями, я даже не пытаюсь их смахнуть. — Испортил. Скажи… скажи честно, Денис… Я больше ни одного мужчину подпустить к себе не смогу? Это ты? Ты вырвал из моей груди сердце, да? Оно… оно больше не способно любить? Вообще? Никого? Оно у тебя находится?

Мне кажется, едва заметная облегченная улыбка мелькает на его губах. Но уже через мгновение, Деним снова становится серьезным, даже суровым. Его пальцы слегка впиваются в мои колени.

— Ты расскажешь, что произошло? — мягко, но настойчиво спрашивает муж. Он не дает мне уйти в истерику, приковывает к реальности… к этому дивану… к его прикосновению. — Ты… позволила ему себя поцеловать?

Перед глазами снова всплывает момент перед рестораном. Вечерний холод. Дима, такой уверенный в себе, красивый. Его лицо приближается к моему. Чувствую горячее дыхание на своих губах, смешанное с вином и кофе. Легкое, почти невесомое прикосновение жестких мужских губ, как вдруг… меня обдает волной ледяного ужаса… пустоты… отторжения. Я резко отдергиваю голову. Губы Димы прочерчивают по моей щеке, оставляя на ней жаркий, влажный след позора.

— Можно и так сказать… — выдавливаю из себя, сжимая веки, пытаясь стереть эту картинку из памяти.

— Прости, прости… Я не могу. Я просто… не могу! — бормочу себе под нос, на Диму стараюсь не смотреть, меня больше привлекает асфальт под моими ногами.

— Ничего, я все понял, — произносит Дима разочарованно, но сдержанно. — Похоже, слухи, которые ходят по больнице, не врут.

— Слухи? — поднимаю глаза на него, ничего сейчас не понимая… очень плохо соображаю.

— Да, что ты собираешься вернуться к мужу, просто… ломаешься! — его слова звучат как пощечина.

— Я не ломаюсь, мне… — пытаюсь оправдаться, защитить свой жалкий фарс.

— Неважно, ладно, — взмахивает рукой Дима, его лицо становится замкнутым, отстраненным. — Давай я вызову такси и отвезу тебя домой.

— Не надо, я туда не поеду, — отвечаю я на автомате, глядя куда-то в темноту переулка.

Моргаю и снова проваливаюсь в настоящее. В палату. В зеленые глаза, которые смотрят на меня с такой концентрацией, будто читают мои самые потаенные мысли.

Когда-то я так безумно любила эти глаза… Теперь же они — источник невыносимой боли и… чего-то еще, о чем я сейчас думать не могу… не хочу.

— Я не смогла… — всхлипываю, сдаваясь под тяжестью признания. Мой собственный голос больше напоминает жалкий шепот. — Я ничего не чувствую… Никакого тепла. Никакого… желания. Только пустоту. Отвращение. А тебя… — задыхаюсь, глотая ком в горле, — …а тебя я ненавижу! Денис, зачем? Зачем ты меня сломал? Зачем испортил для других мужчин? Я же тоже хочу быть счастливой… Хочу любить… Хочу, чтобы меня любили… нормально! А не как… как сломанную вещь!

Рыдания снова сотрясают тело. Закрываю лицо руками, не в силах смотреть на бывшего мужа. Стыд, горечь, унижение — все смешалось в один клубок.

Миг, и я чувствую тепло. Денис осторожно, но твердо отводят мои руки от лица. Его пальцы, шершавые, но нежные, касаются моих щек. Стирают слезы. Аккуратно. Бережно. Я не сопротивляюсь. Не могу. Тем более, в прикосновении бывшего мужа нет собственничества, нет игры. Есть кое-что другое… Покаяние? Боль?

— Прости меня… — глухо, сдавленно произносит Денис. Каждое слово дается ему с трудом, но он продолжает говорить: — Прости. Я знаю… знаю, что сделал тебе больно. Знаю, что разрушил все, что было между нами. Мой страх… мои проблемы… они перевесили все. Перевесили здравый смысл. Перевесили… любовь. — он делает паузу, его большие пальцы продолжают вытирать мои слезы, движутся по моим скулам с такой нежностью, от которой внутри все сжимается и разжимается одновременно. — Но Оля, это не значит, что я тебя не любил… — его голос крепчает, в нем появляется та самая, давно забытая искренность. — Именно потому, что так сильно любил, боялся потерять… боялся, что если моя любовь станет еще сильнее, то я уже не смогу тебя отпустить. Ты всегда была для меня всем. Моим светом. Моим якорем. Моей… жизнью. Я сломал не только тебя, но и себя… За три года разлуки… — он качает головой, в его глазах я замечаю ту же пустоту, что и в своей душе, — …я не посмотрел ни на одну другую женщину… Мне никто не был интересен… Я был словно мертв. А когда ты появилась в моей жизни снова… когда я увидел тебя возле своей койки… я словно ожил. Задышал. Сердце забилось вновь, душа вселилась в тело. Знаю, что с тобой я поступил ужасно, непростительно… — голос Дениса срывается, он опускает глаза на мои колени, но руки не убирает, — …но если у меня есть хотя бы один шанс… один крошечный шанс все исправить… просто попробовать вылечить твое сердце, научить его снова… если не любить меня, то хотя бы доверять… чувствовать… я им обязательно воспользуюсь.