Лист развернулся в моей руке, я положил его на ладонь, а в пальцах осталась масляная пленка.

— Рау, — позвал я зверька, лежащего на полу, — глянь.

Зверек перебрался на стол. Носом в горшок не полез — чудо-то какое, — только втянул воздух и замер.

Через Связку кухня стала резче. Глина горшка пахла старым дождем. Угли — сухим жаром. Кувшин с колодезной водой у стены отдавал глубиной. Цедра больше не распадалась на колючую хвою и мокрую прелость. По ощущениям, лист стал плотнее. Вода в нем уже не расползалась. Именно так это ощущал Рау, а заодно и я.

Лира прошла к стулу и неуклюже села.

— Получилось? — спросила она, прикрывая глаза.

— Да, — ответил я, уже ища, куда дел сковородку.

Она нашлась под столом. Когда только успел убрать? Я положил ее на угли, поленом подгреб прочие угли по кругу. Жар получился не самый равномерный, но лучше уже не получится.

Никакого вока с тонкими стенками. Только этот бедный очаг, старая сковорода и моя левая рука.

Бывало хуже.

Горсть измененной цедры легла на металл.

Листья зашипели, зашкворчали. Вверх потянулись тонкие струйки пара вперемешку с дымом. В воздухе поплыла сначала сырость, потом хвоя и сухой дымок. А когда запахло подгоревшей корой, я сразу начал ворошить лист лопаткой.

Лира наблюдала молча. Даже Рау сидел тихо, положив мордочку на лапки, и внимательно смотрел, как я орудую лопаткой и сковородой.

Один край листьев начал чернеть. Сковорода ушла с углей, цедра посыпалась на чистую дощечку. Часть пересушена, часть еще мягковата, зато запах удержался. Для такой посуды — почти прилично.

Гайвань с треснувшей крышкой стояла на краю очага. Глиняная замазка высохла, но заделанный скол выглядел грубо. Я сполоснул ее горячей водой, и к прочим запахам добавился мокрый камень, а глина потемнела.

Чистой пиалы под рукой тоже не оказалось.

Разумеется.

Пришлось рыться среди мисок и чашек. Одна пиала нашлась за банкой с древесной мятой — как она там оказалась? Я вымыл ее почти кипятком, потер пальцами, еще раз сполоснул. Лира посмотрела на мой рукав, которым я вытер край, но промолчала.

Видимо, на сегодня список моих преступлений был уже переполнен.

Котелок повис над очагом, в который я подкинул дров и шире распахнул окно, впуская свежий вечерний воздух. Колодезная вода в нем долго оставалась темной и неподвижной, потом на дне пошли мелкие пузырьки.

Пока вода грелась, в гайвань легла цедра. Следом — два тонких завитка Спиральки. Немного. Только смягчить воду, вытянуть токсины и горечь, но не утопить весь сбор. Ножом соскоблил с корня женьшеня тонкие спиральки стружки. Все ради того, чтобы не готовить его отдельно, а просто заварить все вместе. Действовал интуитивно.

Рука сама потянулась к золотарнику и замерла у подсохших веточек. Я сомневался лишь миг, а потом подхватил его и кинул в гайвань.

Вода к этому моменту уже стала бурлить. Убрав котелок с огня, выждал пару минут. Нужно выдержать температуру для цедры. Глаза щипало от дыма, руки дрожали, но больше всего меня смущал пристальный взгляд… нет, не Лиры, а Рау…

Пора, решил я. Поднял котелок повыше и стал заливать в гайвань. Вода ударилась о стенки, создавая водоворот.

Листья дрогнули и начали разворачиваться. Не сразу. Сначала один край, потом другой. По бурым прожилкам пробежала зеленая искра, пропала. Вода стала янтарной, потом ушла в бурый оттенок. У стенки чаши появилась рябь.

Пар поднимался неровно. Запах дерева усилился, сменяясь постепенно мокрым камнем и слабым дымом.

Крышка легла сверху. Выждал четыре вдоха и слил первый пролив в пиалу.

Настой вышел буро-янтарный. Поднес пиалу к носу. Уже не мерзость. Во всяком случае, не та мерзость, которую я выплеснул днем в окно.

После первого глотка почувствовал терпкость и горечь древесной коры… А вот кислота почти ушла. И в горле осталась приятная прохлада.

Лира наклонилась, вглядываясь в мое лицо.

— Ну?

— Пить можно.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем «вылить немедленно».

Она закатила глаза и устало фыркнула. Рау, чертенок, повторил за ней, заставив Лиру прыснуть со смеху. Я бросил суровый взгляд на Рау.

— Ты вообще на чьей стороне?

Но тот только развалился на столе и перекатился через спину. Наглец.

Я покатал чай на языке еще раз и нахмурился. Вкус держался. Лист раскрылся. Но… я ведь просто его заварил, чтобы проверить цедру. Проверил. Только Родник-то в груди никак не отозвался. Дыхание в напитке ходило отдельными кусками: вода сама по себе, дерево само по себе, земля лежит на дне и никуда не поднимается.

Чай получился. А вот магия — пока нет.

Лира увидела, куда я смотрю.

— Нет.

— Один короткий пролив.

— У тебя рука красная, брат.

— Поэтому короткий.

— Ты невозможен, — откинулась она на стульчике и прикрыла лицо рукой.

Она потерла лоб, опустила руку и посмотрела уже без сестринской мягкости. Строго и с упрямством.

— Только попробуй себе навредить, я сама тебя прибью.

Я усмехнулся. А ведь Лира тоже меняется. Уже почти прямо говорит, что переживает.

Воду сменил. Температуру взял ниже. В чашу добавил еще крохотную горсть цедры и половину завитка Спиральки. Остальное не тронул.

Задумался. А как использовать энергию? Лира, заметив, что я стою, подсказала.

— Бабушка писала, что нужно зачерпнуть свою энергию, провести по каналу и вливать… — она запнулась и уже не так уверенно закончила: — Ну, в данном случае, наверное, в чай вливать.

— Спасибо, — улыбнулся я ей. Хотя в полумраке и отсвете очага этого было уже не видно.

Рау сел напротив гайвани. Хвост обмотал вокруг лап. Нос держал на приличном расстоянии. Невероятное воспитание. Надо будет потом проверить, не заболел ли.

Правая ладонь остановилась рядом с гайванью, не касаясь глины.

Канал в правой руке ощущался узким руслом. Свежая рана внутри тела, через которую сложно будет вести целый поток энергии. Но пропустить тонкий ручеек можно, да и то с поклоном.

Я сосредоточился, нащупал пульсацию Родника — он откликнулся как-то неохотно. По лбу потекла капля пота, когда где-то внутри дрогнул поток.

Я взял меньше, чем хотелось. Почти ничего. И все равно канал тут же заныл. Плечо отозвалось болью. В локте словно провернули раскаленную иглу. Ручеек энергии хотел расползтись, но я удержал его усилием воли.

Жжение усилилось, а ладонь потеплела.

Из ладони вырвался зеленоватый… туман. Но я не удивился — сил не оставалось. Пар над гайванью дрогнул, смешался с моей силой, потянулся вверх бело-зеленой струйкой.

Лира замерла, наблюдая за этой магией. Как и Рау.

Мой туман силы заструился по верху чая, а по ободку пиалы пробежал рыжий жар. Я убавил поток, потому что интуитивно понял, что еще немного — и лист пойдет жженой корой.

Вода в гайвани дрогнула, пошла волнами от центра. Зеленый туман смешался с рубиновым напитком.

Листья начали биться в слабом ритме. Раз — прожилки светлеют. Раз — настой темнеет. Еще раз — пар собирается над крышкой кривой спиралью и тут же распадается.

Руку ожгло еще сильнее, пальцы скрючились.

— Тинг.

Лира сказала негромко, но в голосе у нее прозвучало напряжение.

Откуда-то появилось желание добавить сил. Дожать, продавить, заставить. Но чай от такого только испортится, и я это понимал, а потому отпустил поток.

Не усилил. Не толкнул. Дал энергии лечь по поверхности чая, завернуться вместе с паром и уйти вниз тонкой воронкой, до самого дна пиалы.

Рау заурчал, его хвост слегка заискрил. И через Связку пришло ощущение Дыхания. Холод воды, терпкость корня и коры, и жар углей… Это все смешалось, закрутилось, образуя видимый поток пара над пиалой.

Я чуть повернул ладонь, медленно разрывая контакт и истощая поток энергии.

Пар стал плотнее и вернул обычный цвет. Зелень окончательно впиталась в листья. Рябь пошла кругом. Чай стал насыщенного рубинового оттенка. А по краям и вовсе почти янтарным.