Я оглядел сломанную деревяшку. Поднял глаза на Марвина, но даже подумать ничего не успел, когда тот вкрадчиво спросил:

— Ты хоть понимаешь, что творишь, Тинг? Я твоим родителям по гроб обязан, а ты… ты… Упрямец! Прямо как бабка твоя! И мать такая же была! Будешь тянуть — и тебя… уберут.

Я шумно выдохнул.

— И как же тогда получилось, что мы оказались в таком месте, раз вы должны жизнью нашим родителям? — спокойно спросил я, а потом добавил: — Я хожу за вашими травами в Лес и плачу за эту лавку Гильдии. Может, всё-таки поможете? Вы ведь ещё даже не попробовали мой…

— Щенок! — перебил меня Марвин. — А ты своими куриными мозгами не додумался до того, почему я поселил вас сюда, когда бабки твоей не стало? Почему отдал СВОЮ чайную вдали от всех, а не бросил в барак к свиньям? Почему я каждые два дня приношу тебе пожрать, а Лире — лекарственные снадобья? Ты, неблагодарный мальчишка, хоть представляешь, чего это мне стоит⁈

В этот самый момент я и начал понимать, что всё совсем не так просто, как думал Тинг и я заодно, опираясь на его память…

Марвин оглянулся, чтобы убедиться, что Лиры нигде нет, и, понизив голос до хриплого шипения, произнёс:

— Вот этот цветок стоит… — он указал на вторую баночку с Семицветом, а потом махнул рукой. — Ай! Да что толку тебе объяснять? Просто знай, что тебе повезло: я сам готовлю снадобья для Лиры, тратя уйму сил и здоровья, хотя зарёкся заниматься алхимией!

Я выдохнул и потёр переносицу. Вот оно как. Я понял, что ты за человек, Марвин. Всё понял.

Знал я такого мастера. Когда мы с женой только открывали чайную, он принёс нам дорогой чайник ручной работы. И единственное, что сказал: «Не вздумай разбить». Марвин был таким же. Не похвалит, но подзатыльник даст. И не из зла, а из заботы. Такие вот они люди. До последнего будут молчать и всё на себе тащить.

— Вы блефовали, — сказал я спокойно.

— Чего? — прорычал Марвин.

— Блефовали, когда говорили, что бросите Лиру, если я не принесу Семицвет, — повторил я. — Хотели, чтобы я жизни учился, а не на шее чужой сидел. Вот я и хочу жизни учиться, а не на вашей шее сидеть.

Марвин что-то забормотал, с силой провёл рукой по лицу и протяжно выдохнул.

Подняв на него глаза, увидел, как тот резко отвернулся к окну. Он сидел, тяжело дыша после вспышки гнева, и молчал. Я тоже посидел молча, переваривая услышанное. Нехорошо как-то разговор начался. Надо бы, как и с остывшим чаем, начать заново.

Поэтому я протёр стол тряпкой с кухни, спокойно разлил из чайника по пиалам ещё «Лесного сбора» и протянул пиалу Марвину. Тот, ещё не успокоившись, хмыкнул, но взял. Просидел так с минуту, а потом сделал глоток и буркнул:

— Бурда… — но не договорил, расширив глаза.

Весь его гнев улетучился почти мгновенно. Вместо этого в глазах блеснула заинтересованность. Всё-таки вспыльчивый он, но быстро отходит. Даже слишком быстро.

Марвин свёл брови вместе, потёр бороду и уставился на пиалу, будто забыл обо мне. Уже осознанно посмотрел на неё, выпил ещё, принюхался и уставился на меня с откровенным подозрением.

— Ты с каких пор научился такой чай заваривать?

— Не так давно, — махнул я рукой с лёгкой улыбкой. — Лира говорит, что талант у меня к этому. Узнал свойства некоторых трав. Попробовал на днях, и получилось, вроде.

Марвин только удивлённо хрюкнул, отпил ещё и протянул пиалу. Я долил.

— Лесной женьшень, — произнёс старик, распробовав, — цедра серебристая, терпкоцвет и золотарник. Всё из Леса. И всё завязано вот этим, — он постучал пальцем по пиале. — А воду ты где такую, с необычным послевкусием, взял?

— Из колодца, — просто ответил я, следя за его реакцией.

— Из колодца? — вскинул он брови и пробормотал: — Неужто восстановился…

— Восстановился? — переспросил я. — Вы знали о воде?

Марвин отставил пиалу. Несколько секунд смотрел в окно, забыв о том, что только что гневался, а потом заговорил, но без всякой ностальгии.

— Знал, конечно, — сказал он глухо. — Я до того алхимиком был. Каналы сжёг при сложной варке зелья. Не напрочь, но пальцы теперь дрожат, — он поднял руку, показывая мне их. — С тех пор могу делать только простые снадобья — до третьего ранга.

Вот тебе и «слабые», хмыкнул я. Или ранг не определяет качества? Скорее всего. Не зря же он сказал, что тратит на это уйму сил и здоровья. Волевой человек.

— Как для Лиры? — уточнил я.

— Да, — кивнул он. — Слабые настои. Настоящая алхимия для меня закрыта.

— Поэтому вы ушли из алхимии и занялись чайной?

Марвин ожёг меня злым взглядом.

— Ушёл? — зашипел он. — Да как бы не так! Думаешь, случайно всё было? Нет, не случайно. Не в составе зелья проблема была и не во мне. Неудобен я стал Совету, вот и подвинули меня. Другого главу нашли.

Я нахмурился. А он продолжил, но уже с большим теплом в голосе:

— А чайной я занялся раньше, — он протянул пиалу, а когда я подлил чаю, снова отпил. — Она была моей отдушиной. Алхимия — это власть, Гильдия, слово в Совете. А чай… чай — это для души, — на его лице промелькнула тень улыбки. — Я знал, что вода в колодце непростая. Источник Дыхания там внизу. Ты ведь понял это? — спросил он, постукивая по пиале.

— Понял, — серьёзно кивнул я.

— Но потом, — кивнул он, — источник иссяк. А без этой воды чай — просто трава заваренная. Ни вкуса нормального, ни глубины, ни бодрости.

Теперь я всё понял. В Гильдии Марвина кто-то убрал. Без каналов — а сожжённые навряд ли лучше, чем отсутствующие — нечего и пытаться в алхимию. Марвин просто не может делать хорошие зелья. На снадобьях и мазях живёт. Пусть они и третьего ранга. Да и торговать он в открытую, очевидно, не может.

И в чае без источника энергии он не мог делать ничего качественного. Как и я сейчас. Вот и ушёл, видимо, в тень. А теперь… Я посмотрел в его глаза и спросил:

— Вы поэтому удивились, когда я сказал про колодец? Потому что он восстановился?

— Именно, — Марвин кивнул в задумчивости, медленно осушил пиалу и произнёс: — Понятно, почему кому-то понадобилась моя чайная.

Я не стал ему говорить, что вообще-то она фактически висит долгом на Тинге, то есть на мне, но не согласиться с тем, что дело явно в колодце, не мог.

— Я-то, старый дурак, решил, что выдохся колодец, — пробормотал он. — А те, кто знал, что в нём сила есть, не решались при мне сунуться, когда я ещё что-то значил в глазах многих…

— Но когда энергия ушла из него, то колодец и не нужен никому стал, — закончил я его мысль, а потом попытался ещё раз: — Может, тогда есть смысл теперь в чае, ведь вода особенная есть?

Говорить о том, что раскрыл Родник, я пока не стал. А про систему «Кодекс Дыхания» и вовсе даже не думал. Но всё это вместе — система, колодец, мой опыт и Родник — могли стать нерушимой основой новой чайной.

Марвин правда на мой вопрос только хмыкнул.

— Не случайность, значит?

— Говорю же, талант, видимо, у меня.

— Что-то я не замечал за тобой талантов, — прищурился он. — Да и говорить ты стал складно. Раньше всё «бе» да «ме».

Я вздохнул и уже в который раз за эти дни указал на рану.

— Вторая Граница мозги прочистила.

Марвин снова хмыкнул. И не разберёшь: то ли с усмешкой, то ли с недоверием. Но главное, что без гнева.

— Бывает, что люди умнеют, когда от смерти уходят, — сказал он, подхватив кусочек таблички. — Да и родители у тебя великие были.

«Только детей оставили и на нищую жизнь обрекли», — подумал я про себя и посмотрел на бывшего чайного мастера. А потом повторил:

— Поэтому я и хочу чайную открыть. Я понял, что чай — это больше, чем просто напиток. Вы же меня понимаете?

Марвин пожевал губы. Видно было, что в нём борются две стороны. Одна кричала, что идти против алхимика из Совета — это опасное дело, а вторая, личная — что это возможность вернуться к любимому делу, возможность восстановить свою лавку, которая будет приносить доход. Возможность зажить как человек, в конце концов, а не гонять юнца по Лесу.