— Кто? — задал он один вопрос. Но я понял его.

Помедлил. Врать не хотелось. Да и какой смысл? Девичий кашель слышен и так.

— Сестра, — я тяжело поднялся и направился в комнату к Лире, потому что кашель затянулся.

Она лежала на циновке, стиснув зубы и прижимая ладонь к груди. По лбу катились капли пота, дыхание было частым и рваным. Приступ, пусть и не сильный — волн жара не было. Окно было распахнуто настежь и ночной сквозняк с каплями дождя гулял по комнате. Захлопнул створку, задвинул щеколду и опустился рядом с Лирой.

Баночка с Отваром Укрепления, которую я оставил ей перед уходом в Лес, стояла нетронутой у изголовья. Я подхватил её, приподнял Лиру за плечи и помог сделать несколько глотков. Она пила послушно, не открывая глаз. Через несколько минут ее дыхание стало ровнее, пальцы, впивавшиеся в мою рубаху, разжались.

Я укрыл её одеялом, подоткнул края и ещё с минуту сидел рядом, глядя, как разглаживается её лицо. Отпустило. Но в груди у меня самого холодело. Времени почти не осталось. Семицвета нет. Денег нет. Отвара одна порция, которая нужна уже мне, чтобы не умереть от утечки энергии.

Я поднялся, бросил последний взгляд на Лиру и вышел обратно в зал, где ждал Рован. Лучина почти потухла, и я заменил ее уже на третью, смахнул пепел со стола.

— Треснутая? — спросил Рован так тихо, что я едва расслышал сквозь завывания ветра.

Я медленно кивнул. Тяжело было говорить. Не хотелось отчего-то.

— Непросто это, смотреть, как близкий сгорает, — выпустил он новый клуб дыма под крышу и неожиданно добавил: — Я другу хотел помочь. Думал, вылечу. Не вышло.

Рован криво усмехнулся, смотря на огонек. В свете лучины его лицо казалось усталым и старым — не таким, как в начале, когда он ввалился в лавку, требуя хозяина.

— Нет лекарства, чтобы Трещину залатать, — повторил он слова Марвина почти один в один, заставив сердце болезненно сжаться.

— Совсем? — вырвалось у меня, прежде чем я прикусил язык.

Рован покачал головой. И я поджал губы.

Повисла давящая тишина. Я тряхнул головой, отгоняя плохие мысли, и спросил будто бы лениво:

— Ты, получается, тоже Родник открыл? Без него вроде как алхимиком не стать.

Рован сделал последнюю затяжку, убрал трубку и пристально посмотрел на меня.

— Рискнул по дурости, — он оперся локтями о стол и чуть подался вперёд. — Знакомо, да?

Я промолчал, выдерживая его тяжелый взгляд. Напряжение стало нарастать. Этот Рован видел меня насквозь. По глазам видно, что он понял, что я Родник открыл. По вопросам ли моим, или еще как, но понял.

— Я таким же был, — ощерился он. — Дураком. Не знал, что для алхимика каналы еще нужны. Хотя бы в руках, чтобы Дыхание трав будить.

— Каналы? — переспросил я так, будто слышал это слово впервые, хотя весь напрягся до предела. Сложно играть по чужим правилам, которых к тому же не знаешь.

— Ты если алхимиком хочешь стать, — он дернул плечом, не став повторяться. — Учти, что тонкое это ремесло.

— Дурак, даже с Родником и каналами, только мази и сможет делать. Но если тут что-то есть, — он постучал себя по виску пальцем. — То далеко пойдешь. Зелья сможешь варить. Настоящие.

Он вдруг осёкся и усмехнулся.

— Ты извини, парень. Я в пути столько молчал, что теперь как дорвусь — трындеть не остановить.

Я через силу улыбнулся и покачал головой, мол, всё в порядке. А потом снова задал вопрос, пока железо было горячо:

— А чтобы каналы эти открыть — это только тем, у кого… — я сделал вид, что подбираю слово, — дар есть?

Рован кивнул на пиалу. Я подлил теплого чая, и он, сделав глоток, причмокнул.

— Любой может, но талантам проще. Их сразу видно. Глаза и волосы у них особенные, — Рован потер бороду и посмотрел на дверь в углу.

Неужто Лирины светлые волосы успел разглядеть через весь зал да в полутьме? Какой… внимательный ты, Рован. Осторожнее с тобой быть нужно.

— Но таких единицы, — продолжил он, а его голос сделался глуше. — Но риски для всех одинаковы. Тебе повезло. Мне повезло. А сестре твоей и другу моему — нет. Лучше бы они сразу…

Он замолчал.

— Умерли?.. — договорил я за него так же глухо и мрачно.

— Да, мало кто жив остается, — дернул он щекой. — Но и Трещина в Роднике пойти может у любого. Даже у меня. Даже сейчас. И тогда человек сгорает от своей силы, — он кивнул в сторону комнаты Лиры.

В зале повисла тишина, разбавляемая лишь барабаном капель по окну.

Я молча посмотрел в пиалу. Лучина мигнула, и в ее неровном свете чай показался мне черным.

Родник, он как глиняный чайник, получается. Пережжешь, и он лопнет. Недодержишь, пойдет Трещиной, из которой потечет вода. Или правильнее — внутренняя энергия. Как у Лиры. А у меня не Трещина. У меня стабилизировать надо, огонь убавить. Это значит, что чайник кипит, энергия выплескивается из него, испаряется. Пока энергия подливается, ты еще жив, а как опустеет чайничек, то… все.

Допив чай одним глотком, Рован поставил пиалу на стол с глухим стуком, чем вырвал меня из размышлений.

Затем выудил из сумки мешочек с каменными монетами. Взял один — средний — и положил на поднос.

— За ужин и за то, что составил компанию. Правда, с неделю ни с кем не чесал языком.

Я быстро оценил, что это явно больше необходимого. Не хочет ли он поставить меня в позицию должника таким способом?

— Это слишк…

Рован поднял крупную ладонь, останавливая меня.

— Я сам знаю, сколько стоит добрый разговор за чашкой чая.

Он поднялся, разминая плечи.

— Где я могу лечь, хозяин? — произнес он каким-то насмешливым тоном, но без издевки.

Поиграв с ним в гляделки, я мазнул взглядом по местам, откуда с крыши текло, и кивнул на угол, где он сидел:

— Комната, как видишь, занята, — поднялся я со стула. — Могу предложить только постелить здесь. Или ты…

— Сойдет, — простодушно махнул он. — Я где только не ночевал. Всяко лучше, чем грязь месить в ночи.

— Сейчас принесу, что постелить.

Порывшись в кладовке среди хлама, достал старую циновку. Оттер от пыли и принес в зал.

Рован расстелил плащ поверх нее, улегся прямо в сапогах и одежде, сумку положил под голову. А затем, зевнув, тихо произнес с закрытыми глазами:

— Если помощь с каналами нужна будет, то найди меня в городе. Думаю, с тобой о цене мы договоримся.

Я так и застыл, с пиалой в руках, которую собирался поставить на поднос. Затем выдохнул. К черту. Этот день и без того слишком затянулся. Все завтра. И уборка, и торг с Рованом, и город.

Здоровяк не стал ждать ответа, через минуту уже захрапев, поэтому я забрал монету, погасил лучину и направился на кухню. Но перед входом в нее в груди вдруг появилось сосущее чувство. Я словно оказался в одной из зон Леса, где совсем нет «Дыхания». Сердце пропустило удар, а ладони вспотели. Но система тут же высветила:

[Смена Дыхания Суток: Дыхания Ночи. Полное отсутствие внешней энергии. Опасность использования внутренней энергии.]

Я с усилием заставил уставший мозг соображать на слове опасность. И меня осенило. Да это же цикл! Ночь — выдох, пустота. День — вдох, полнота. Но что значит опасность использования энергии?.. Нет. Все. Хватит думать!

Я быстро шагнул в кухню и снова споткнулся, когда заметил в полумраке, как Рау, это мелкий зверек, этот чертов вредитель, жрет МОИ растения второго ранга! Те самые, которые я хотел с утра предложить Ровану на обмен. Или продать в городе, чтобы купить лекарства!

Рау посмотрел на меня, поднял лапу и медленно, со смачным «хрусь», откусил кусочек стебля. От такой наглости у меня глаз дернулся.

— Ах ты, морда лохматая, да я тебя на воротник пущу, — зарычал я, бросая на стол поднос и хватаясь за деревянную ложку.

Глава 8

В раздражении я шагнул к столу, но Рау сиганул на полку над очагом. Попытался схватить его, чтобы отобрать драгоценное растение, но рука скользнула по пустому месту, едва не задев баночки с краю. А зверек уже прыгнул мне на спину, оттолкнулся и мягко юркнул под стол. Присев, я заглянул в темноту — два блестящих глаза смотрели на меня с недоверием. Попытка ухватить воришку за хвост провалилась: тот метнулся в сторону, опрокинув пустой горшочек, и взлетел на стол.