Спустя несколько секунд раздался новый оглушительный «рау», заставивший меня содрогнуться и прикрыть голову руками. Кусты смяло, как траву, а от одного дерева в щепу разлетелась кора. Но я уже бросился к Минку. Тот лежал весь бледный. Я сорвал пуговицы с его плотной рубахи, добираясь до раны. Она была рваная, но, кажется, неглубокая. Кровь текла обильно, но не хлестала.

— Не дёргайся! — рыкнул я на парня.

Затем разорвал свой рукав и сунул ему.

— Придави! Сильно!

Минк послушался и до скрипа стиснул зубы.

— Держись за меня, — велел я, подхватывая его под руку. Мальчишка застонал, но не проронил ни слова, когда я потащил его прочь с поляны. Нужно было убраться, пока вепрь не вернулся.

Звуков битвы больше не было слышно. Мы отошли от поляны не сильно далеко, но я понял, что дальше так идти нельзя. Минк слабел на глазах.

Я положил его у корней. Нужно срочно остановить кровь. Грязный рукав — временная и плохая идея. В голове всплыли знания из прошлой жизни. Подорожник? Чушь. Листья крапивы? Нет, не то! Здесь этого нет.

Я растер виски. Думай. Что еще? Сфагнум. Белый мох… Я замер. Вот идиот!

Кровохлеб! Мох, который я собрал с камней возле ручья не так давно. Я вытащил один пучок из сумки. Хотел уже приложить к ране, но Минк зашипел и выдохнул:

— Жуй…

Я мгновенно сообразил. Разжевал пучок, морщась от горечи. Затем плеснул на рану чистой воды из бурдюка, предупредил:

— Будет больно.

И втер бурую смесь прямо в рану. Минк дернулся, выгнулся дугой и глухо застонал. На лбу его выступил пот. Я смотрел, как кашица, соприкасаясь с кровью, меняет цвет с бурого на тёмно-коричневый. После она стала быстро густеть, превращаясь в плотную корку. Похоже на то, как сворачивается пуэр при перегреве.

— Как же больно… — прорычал парень, когда мох затвердел.

— Терпи, — приказал я.

Сверху придавил широким листом, сорванным тут же у корней исполина, и туго затянул повязку из рукава. Минк захрипел от новой вспышки боли. Помедлив, произнес:

— Спасибо… что не бросил…

— Я своих не бросаю, — устало опустился я на колено перед ним.

Где-то позади, на поляне, прокатился победный рев дубового вепря, прогнавшего чужаков со своей территории. В этот же момент сверху к нам спустился зверёк, который, очевидно, ушел от зверя по веткам. Его дыхание было тяжелым, шёрстка стала темно-пепельной, а хвост поник. Он замер в двух шагах от нас. И от его умных глаз, у меня что-то колыхнулось внутри. Родник запульсировал с новой силой.

Что это за зверек? Зачем он нам помог? Почему мой Родник так на него реагирует? Эти вопросы не давали мне покоя, но сейчас было не до них. Зверек пискнул и отбежал на несколько шагов в сторону, словно зовя с собой.

— Ты открыл Родник… — Минк кивнул на зверька. — У тебя дар Связного?..

Я тяжело вздохнул.

— Не знаю, Минк. Сейчас не это главное. Нам надо убираться отсюда, пока на шум не набежали другие звери.

Парень, тяжело дыша, уставился на меня.

— Расскажешь?..

— Все потом, — отмахнулся я и спросил: — Идти сможешь?

Помедлив, он кивнул.

Но первым делом мы перебили запах крови. Я по совету Минка собрал пару дымовиков в округе и выпустил их споры, опыляя нас. Если задержать дыхание и закрыть глаза ненадолго, то едкий дымок успевал осесть на одежде и коже. Теперь от нас несло тошнотворной плесенью и сыростью.

Смыв с лица лишнее, чтобы можно было нормально дышать, я подхватил под руку Минка, и мы двинулись прочь от этого места.

— Туда, — указал парень, где скрылся среди деревьев зверек.

Сумка на плече болталась и мешала. Я почти волок на себе подростка. Мы спотыкались о корни, скользили по мху, но упрямо шли дальше.

Постепенно Лес становился гуще. Зоны с разной насыщенностью Дыхания сменялись пугающе быстро: от мха до разлапистых папоротников, от пронизывающего холода до удушающей духоты. Пот катил по лицу, заливая глаза. Я смаргивал его и шел дальше.

Первое время Минк еще держался. Он указывал слабеющей рукой направление, говорил, куда не подходить, где обойти опасные участки. Но с каждым шагом он все больше опирался на мое плечо. Его голова бессильно болталась, а дыхание превратилось в тяжелое сопение.

Вскоре он совсем обмяк, потеряв сознание. Пришлось закинуть его на спину. От этого идти сразу стало тяжелее. Но Тинг был достаточно крепким парнем — в Лесу другие быстро мрут.

Дорога превратилась в полосу препятствий. Я шел сколько мог. Потом останавливался, отдыхал. Давал Минку немного воды. Если он приходил в себя, спрашивал, куда идти дальше. Затем закидывал его на спину и делал новый рывок. Затем все повторялось. Если Минк не приходил в себя, то я просто шел в предыдущем направлении.

Очень быстро я стал замечать некоторые закономерности. Зоны повторялись. Там, где царил глубокий мрак, чаще всего росли белые или голубоватые растения, по типу Поющего Инея. Почти все они обжигали кожу холодом. Поэтому я сделал пометку, что без перчаток лучше их не трогать. И дал обещание проверить, не окисляются ли эти растения от металла, как в моём мире.

В местах же, где накатывала духота, растения были мясистыми, с глянцевыми листьями, и от них тянуло сладковатой гнилью. В таких местах я несколько раз заметил ползучих гадов и старался обходить их по широкой дуге.

В какой-то момент Минк прошептал одними губами так, что я его едва расслышал.

— Мы… не туда…

— А куда? — остановился я, давая себе передышку.

Его рука дрогнула, указывая путь. И я выругался. Это совсем в другую сторону!

— Держись, слышишь? — я тяжело зашагал в нужном направлении. — Не спи. Я вытащу тебя.

В памяти как назло всплыли давние слова Минка, которые он говорил Тингу: «Обычные ватажники ходят только по своим проверенным тропам. Они опасны, но зверья там меньше. А за их пределы суются только опытные или с даром, как у меня».

Каждый вдох давался с усилием — воздух от энергии загустел, ноги подкашивались, а Минк на спине становился только тяжелее.

Местами над нами кружили здоровые птицы с кривыми клювами и длинными шеями. Падальщики. Они перелетали с ветки на ветку и наблюдали. Я чувствовал, что останавливаться нельзя, хотя глаза нещадно заливал пот. Если даже просто присяду передохнуть, то они слетятся к нам. Потому я упрямо брел дальше.

Главное было не паниковать. Минк говорил, что он «слышит» Лес даже без Родника. Я тоже слышал, но, видимо, по-своему. Отовсюду доносились шорохи, далёкие вскрики, вой ветра. Постепенно я понял, что имел в виду Минк.

Я ощущал потоки Дыхания, пусть и хуже него. Там, где энергия сгущалась особенно плотно, растительность становилась ярче, обретая ядовитые оттенки. Один раз вокруг моей ноги, пока я отдыхал, обвились тонкие, словно волоски жгуты. Сердце ухнуло, но я вовремя среагировал, выпутался и через несколько секунд был уже далеко.

Иногда приходилось задерживать дыхание и обходить стороной кусты с алыми, будто светящимися изнутри ягодами. От них ощутимо тянуло чем-то приторно-сладким, будто перебродивший мёд, и голова шла кругом.

Я старался запоминать все, что увидел и прошел, заполняя внутреннюю карту и расставляя ориентиры.

Вот тройной ствол исполина, где растут дымовики. Вот упавшая гигантская ветвь — гнездо стаи длиннохвостых грызунов с огромными ушами. Вот высохшее русло, богатое место на кровохлеб и кислошип.

Так постепенно Лес преображался. И уже не выглядел таким чуждым и пугающим. Он жил по своим законам, которые можно было понять и запомнить.

Зверёк всё время держался поблизости. Его темнеющая шёрстка мелькала то в кустах, то среди ветвей. Он тоже был истощён и двигался медленно. Более того, я чувствовал его истощение как собственное — Родник, входящий в резонанс, после каждого шага зверька отдавался в груди тянущей болью.

Мои переходы с каждым разом становились короче. А отдых длиннее. Вода быстро заканчивалась — осталось пол-бурдюка Минка. Во время одной остановки я заменил ему повязку, несмотря на то, что кровохлеб закупорил рану. Использовал широкие листья как прокладку и туго перевязал бок вторым оторванным рукавом. Минк тихо стонал, но больше не приходил в себя.