За «декларацией о намерениях» последовали конкретные меры. Ноябрьский (1964) пленум ЦК КПСС принял решение об объединении промышленных и сельских областных и краевых парторганизаций, устранив хаос, возникший из-за их разделения Хрущёвым. Были ликвидированы хрущевские совнархозы. На мартовском (1965) пленуме ЦК были снижены недосягаемые планы производства сельхозпродукции; вводилась твердая норма поставок для республик и областей и разрешалось свободно продавать то, что произведено сверх нее; повышалась надбавка к закупочной цене на пшеницу и рожь; списывалась задолженность колхозов. А на пленуме ЦК КПСС 29 сентября 1965 года была провозглашена программа экономической реформы в промышленности – через улучшение планирования и управления, стимулирование производства. На первый план хозяйственной деятельности выдвигались хозрасчет, использование таких категорий, как цена, прибыль, кредит. Советскому правительству, которое возглавил А.Н. Косыгин, поручили претворить нововведения в жизнь.

Эти реформы, получившие название «косыгинских», могли направить советскую экономику в позитивное русло и предотвратить системный кризис, назревший десятилетие спустя, но им не суждено было осуществиться. Помешала косная партократия, хотя лично Брежнев поначалу был «за». Вот что потом писал Шахназаров: «За временем Брежнева прочно закрепилось понятие „застойного“. Но ведь никуда не уйдешь от того, что и у этого упадка было неплохое начало. Продолжи тогда сравнительно не старый, еще полный энергии генсек начатый курс, своего рода русский вариант дэнсяопиновских реформ, вполне возможно, что сейчас мы жили бы в Советском Союзе, не уступающем по мощи и благоденствию другим развитым странам мира. Увы, этому не суждено было случиться. Помешало многое: паническая боязнь после сумбурных реформаторских опытов Хрущева вновь „наступить на грабли“, отойдя от привычных, десятилетиями проверенных и не так уж плохо себя зарекомендовавших методов управления. Сказался страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством. Тогда ведь, в отличие от перестроечных времен, о необходимости нового нэпа осмеливались говорить лишь в узком кругу специалистов. Не говоря уж о рынке, концессиях, офшорных зонах и прочих ужасах… Пожалуй, еще больше помешали реформам положительные факторы. Сравнительно легкий доступ к энергетическому сырью в сочетании с высокими мировыми ценами позволял продержаться за счет нефтедолларов. Не было официально признано, что возможности экстенсивного развития в стране исчерпаны. Словом, при немалом числе недовольных, критически настроенных или просто сомневающихся людей все-таки не стала еще общей мысль „так дальше жить нельзя“. Прожить так еще несколько лет можно было, не отдавая себе отчета в том, что это жизнь под негласным девизом: „После нас хоть потоп“»[3].

Шахназаров назвал главную причину провала «косыгинских» реформ: «страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством». Богато и сыто жить имели право только они. Народ должен был выживать и, не ропщá, строить коммунизм. Недееспособная, разлагавшаяся советская правящая элита из локомотива развития страны превратилась в тормоз. Эти люди думали не о развитии экономики и общества, а о сохранении своей власти и социального положения со всеми его благами. От гнилой политической надстройки процесс гниения пошел в народные низы и к концу брежневской эпохи обрел фатальный размах.

В начале 1980-х годов советская общественно-политическая система пребывала в состоянии деградации, застоя и разложения. Партийно-государственный аппарат погряз в неблаговидных деяниях. Политическая элита превратилась в безвольную однородную массу, «связанную одной цепью, спаянную одной целью», в которую не верил никто, а теневая экономика и всеобщий дефицит рождали специфические «производственные» отношения, по сути являвшие сплошной криминал. Расцвели советские «мафии». В каждом городе существовала «торговая мафия». Были этнические (в основном «кавказские») и ведомственные «мафии»: «меховая», «бриллиантовая», «золотая», «рыбная», «икряная», «антикварная» и другие. Они формировались в столице и провинции, и чем теплее был регион, чем ближе находились море и порт, тем масштабнее была деятельность королей теневого рынка, подмявших под себя советскую власть. Республики Кавказа и Средней Азии являли собой криминогенные государства, где слились воедино власть, «мафии» и криминалитет. В Москве, помимо прочих, сформировалась «кремлевская мафия», в которую были вовлечены представители высшей власти и члены их семей. В коррупцию погружались и правоохранительные органы. Единственной более-менее «чистой» структурой был КГБ, и когда в ноябре 1982 года к власти в СССР пришел многолетний шеф этого ведомства, страну сотрясла череда громких криминально-коррупционных дел с политической начинкой, которые прокладывали председателю КГБ дорогу к вершине власти. Таких дел было множество, упомяну лишь некоторые из них.

На закате брежневской эпохи развернулась жесткая схватка за власть кремлевских группировок, где выделялось противоборство между 1-м секретарем МГК КПСС Виктором Гришиным и министром внутренних дел Николаем Щёлоковым и их оппонентом – главой КГБ Юрием Андроповым. На почве этого противостояния возникло дело директора московского гастронома № 1 («Елисеевский») Юрия Соколова. Он был легендарной личностью в сфере столичной торговли. Герой-фронтовик, командир взвода 120-мм минометов, в 23 года закончил войну, имея пять ранений, орден Красной Звезды и медали. После войны сменил много профессий. Работая в конце 1950-х таксистом, попал под провокацию агента ОБХСС и отсидел полтора года в колонии якобы за обсчет клиента. Освободившись, в 1963 году устроился продавцом в один из столичных магазинов, сделал стремительную карьеру и в 1972-м стал директором главного гастронома Москвы. Обстоятельства его взлета до сих пор неясны, но очевидно, что его двигали «сверху», чтобы поставить на это место.

Соколов показал себя изобретательным предпринимателем, который в постсоветские времена стал бы крупным бизнесменом, но тогда ему пришлось изворачиваться в тисках советской распределительной системы торговли. Схема, придуманная Соколовым, была гениально проста. По советским нормам, пятая часть продуктов, поступавших в сеть госторговли, подлежала списанию по причине порчи, хотя списывали больше. Соколов купил современные финские холодильники, которые втрое удлиняли сроки хранения продуктов (снизив порчу почти до нуля) и увеличил оборот скоропортящихся товаров. В результате возникли неучтенные излишки продовольствия, которые можно было на бумаге списать, а на самом деле продавать в московские рестораны или снабжать ими через стол заказов (служебный вход) нужных людей. Соколов наладил прочные связи с заводами-поставщиками, директорами продуктовых баз и создал, быть может, лучший гастроном страны, ставший визитной карточкой Москвы, наряду с Кремлем. «В магазинах не всегда можно было найти даже селедку, а в „Елисеевском“ она была всегда, притом свежая, как и колбаса „Докторская“ и многое другое», – вспоминали его покупатели. Соколов содержал магазин в идеальном состоянии, заботился о чистоте прилавков и внешнем виде всегда вежливых продавцов (иных увольнял), которым помогал по жизни, и они были благодарны ему.

Говорили, что Соколов «за колбасу купил всю Москву», и это не было преувеличением. Телефон в его кабинете разрывался от звонков: кто-то звал его на премьеру в театр или кино, кто-то сулил импортную обувь или одежду, кто-то – путевку в элитный санаторий, кто-то – иностранный автомобиль, а от него все хотели получить пакет со вкусной едой, – и он их через стол заказов выдавал. Через «Елисеевский» гастроном дефицитным продовольствием (копченые колбасы, окорока, черная и красная икра, балык, свежие фрукты) снабжалась чуть ли не вся правящая верхушка Москвы, включая семью «дорогого Леонида Ильича», чья дочь была частым гостем в кабинете Юрия Константиновича.