Раздаётся радостное мяуканье, и Пак оказывается рядом, вьётся не вокруг моих ног, а вокруг Уилла. Уилл приседает и чешет Паку подбородок. Пак громко мурлычет.

— Мяу, — Пак кладёт передние лапы Уиллу на бедро и тянется за добавкой. Уилл осторожно поднимает его и прижимает к себе, как будто они старые друзья.

Я ошеломлённо смотрю на него. Пак ненавидит незнакомцев. Особенно незнакомых мужчин.

— А ты кто такой? — спрашивает Уилл у моего кота.

Пак громко мурлычет, пока Уилл чешет его под подбородком.

— Это Пак, — говорю я ему с дрожью в голосе. При виде того, как этот большой, грубоватый парень обнимается с моим котом, у меня в животе порхают бабочки. — Он прибежал сюда, чтобы спрятаться во время грозы, — добавляю я.

— Ты выбрал хорошее место, — говорит Уилл Паку, почёсывая его щёки. Пак закрывает глаза. Его мурлыканье становится громким, как рёв моторной лодки.

— Что, эм... — я прочищаю горло. — Что заставило тебя прийти в оранжерею? Ты пережидал бурю?

Уилл бросает мимолётный взгляд в мою сторону, затем переводит его на цветы.

— Я вышел, чтобы немного побыть в тишине, и моё внимание привлекло это место. Дверь была приоткрыта, и всё выглядело таким... — его глаза поднимаются к моим. — Умиротворённым и... красивым.

По этой самой причине я сама прихожу в оранжерею, когда мне нужно спокойствие и немного красоты — аромат волшебного сада моей мамы, ряды пышных цветов и упрямых зелёных саженцев, пробивающихся из грязи к свету, тянущихся навстречу возможностям, обещая вырасти во что-то лучшее.

— Тут было тепло и тихо, — говорит Уилл после паузы. — Это, наверное, убаюкало меня. Я сел, закрыл глаза, а потом... — он пожимает плечами. — Остальное ты знаешь.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

— А потом ты проснулся и увидел женщину, замахнувшуюся на тебя лопатой, после чего она впечатляюще повалила тебя на пол и держала на острие лопатки.

Уголок его рта изгибается в усмешке. Чёрт бы побрал эту бороду, из-за которой невозможно понять, заставила ли я его улыбнуться.

— Так вот как развивались события, да?

— Я явно заставила тебя подчиниться.

Ещё один изгиб губ под густой каштановой бородой. Может быть, только может быть, это улыбка.

Румянец заливает мои щёки, пока я смотрю на него снизу вверх.

— Извини, — говорю я ему. — Ну, знаешь, за то, что устроила засаду с садовыми инструментами.

Он смотрит на меня, не мигая. Я борюсь с дрожью, которая пробегает у меня по спине.

— Всё в порядке.

Я смотрю на его губы. И, кажется, он тоже смотрит на мои.

Внезапно тишину прорезает вибрация телефона. Уилл бросает взгляд на свой карман, затем ловко прижимает Пака к груди одной рукой, освобождая другую, чтобы достать телефон. Он стонет, уставившись на экран.

— Кристофер и твои друзья интересуются, где ты? — предполагаю я.

Он кивает.

Пак забирается повыше в его объятиях и кладёт подбородок Уиллу на плечо. Уилл вздрагивает, когда Пак запускает когти ему в рубашку и пытается прижаться ещё теснее.

— Давай, я возьму его, — я тянусь к Паку, который недовольно мяукает, когда я снимаю его с плеча Уилла, а затем отступаю назад.

Я нервно улыбаюсь, пытаясь собраться с духом. Я не уверена, к чему я готова, что означает эта встреча во второй раз, но я хочу быть смелой, попробовать, хотя бы немного.

— Мы постоянно сталкиваемся, — говорю я ему. — Может быть… Мы ещё увидимся. Ты здесь надолго?

Уилл с трудом сглатывает. Он прячет телефон в карман.

— О, нет. Уезжаю завтра рано утром.

Признаюсь, на мгновение я жду и надеюсь. Может быть, после этого он скажет: «Пойдём, посидим с ребятами или я могу проводить тебя до твоего дома?»

Но ничего не следует.

— Понятно, — наконец выдавливаю я, заставляя себя улыбаться и молясь, чтобы по моему лицу не было заметно, как я себя чувствую от его резкого осаживающего ответа. — Что ж... тогда пока!

Я не могу больше ни секунды терпеть этот позор. Сжимая Пака так крепко, что он издаёт сдавленный вопль протеста, я быстро выхожу из оранжереи.

Глава 2. Уилл

Я жаворонок, но против своей воли. Я вырос на ферме и привык просыпаться с первыми лучами солнца, но, несмотря на это, я никогда не просыпался счастливым. Сегодня утром я ещё более раздражительный, чем обычно. У меня не только болит голова от виски, которое я выпил вчера вечером со своими друзьями, после того как вернулся в дом, просто чтобы они перестали спрашивать, почему я такой хмурый — чёрта с два я расскажу им, что выставил себя идиотом с Виолой — но я не могу заставить эту чёртову кофеварку работать.

Матерясь себе под нос, я отчаянно нажимаю на все кнопки навороченной эспрессо-машины Петруччо, а другой рукой ерошу мокрые после душа волосы. Всё, чего я хочу — это выпить большую чашку горячего чёрного кофе перед тем, как поехать домой. Я что, слишком многого прошу?

Машина издаёт угрожающий звуковой сигнал, а блестящая насадка со скрежетом выпускает пар.

— Чёрт, — я нажимаю ещё несколько кнопок, затем выдёргиваю вилку из розетки. Аппарат выключается со зловещим затихающим жужжанием, из-за которого я начинаю беспокоиться, что только что сломал его.

Застонав, я провожу руками по лицу. Когда мои руки опускаются, я смотрю в окно над раковиной Петруччо и замираю.

Она тоже стоит перед рамой кухонного окна, как в зеркале на другой стороне двора.

Виола.

Её волосы обрамляют лицо мягкими тёмными волнами, ниспадающими на плечи, солнце бронзовым ореолом играет на их вьющихся кончиках. Даже с такого расстояния я вижу, как утренний свет отражается в её глазах. Это всё равно что смотреть на океан в погожий день — сине-зелёные радужки цвета волн, сверкающих в солнечном свете, обрамлённые бледно-серыми завитками морской пены.

Я загипнотизирован. Я просто стою и смотрю на неё.

Не сводя с меня глаз, она отхлёбывает кофе. Когда она опускает кружку, её брови сходятся на переносице. Она приподнимает свою кружку в мою сторону и наклоняет голову.

Я не очень хорошо разбираюсь в невербальных сигналах, особенно от людей, которых я не знаю. Я не совсем понимаю, что она говорит.

На этот раз она указывает пальцем на свою кружку.

Я морщусь и слегка качаю головой. Я понятия не имею, к чему она клонит.

Она колеблется какое-то мгновение, затем отходит от окна. Я испытываю нелепое чувство потери, потому что она просто исчезла. С другой стороны, чему я удивляюсь? Она уже дважды уходила от меня — вчера вечером и в пабе, — почему бы ей не сделать это снова?

Я привык быть человеком, рядом с которым люди не считают нужным задерживаться. И я знаю, что отчасти это моя вина. Я не очень хорошо общаюсь с незнакомцами. Вообще не владею романтическими приёмами. Я смирился с этим аспектом своего характера, сказал себе, что меня это не беспокоит. Вот только с ней, ну, это обеспокоило меня.

Больше, чем я хотел бы признать.

Она снова возвращается к окну, и моё сердце совершает нелепый прыжок в груди. Она вернулась.

И теперь она держит в руках лист бумаги, на котором крупными буквами чёрным маркером написано «ПРОБЛЕМЫ С КОФЕВАРКОЙ?».

Она не просто вернулась, она... всё ещё пытается поговорить со мной. И, кажется, она не возражает, что пришлось написать записку, чтобы я мог понять, о чём она говорит.

Моё сердце бешено колотится, от волнения трясутся руки, когда я поворачиваюсь и лихорадочно оглядываю кухню в поисках ручки и бумаги. Бросившись к небольшой полке у дальней стены, где я вижу старомодный автоответчик и телефонный аппарат, банку с ручками и фломастерами, я начинаю выдвигать ящики. Я нахожу блокнот из линованной бумаги, который как раз подойдёт. Я быстро достаю фломастер из банки, затем пишу большими чёрными буквами «НЕ МОГУ ЗАСТАВИТЬ ЕЁ РАБОТАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ОТ ЭТОГО ЗАВИСЕЛА МОЯ ЖИЗНЬ», и вырываю листок из блокнота, прежде чем броситься к окну. Она всё ещё там, и теперь она сжимает свою кружку в руках.