Я поднимаю листок и наблюдаю, как она прищуривает глаза, читая записку.

На её губах появляется улыбка, затем она ставит кружку, на мгновение скрывается из виду и возвращается с новым листком бумаги, на котором написано: «Я МОГУ ПОМОЧЬ. НИЧЕГО, ЕСЛИ Я ЗАЙДУ?»

Я с трудом сглатываю, моё сердце бьётся быстрее, нервы на пределе. Я едва мог находиться рядом с ней прошлым вечером, это кремово-белое платье липло к её телу, прореха в ткани открывала длинную полоску соблазнительного бедра. Она была мокрой от дождя и выглядела потрясающе, даже с лопатой, которую угрожающе сжимала в кулаке.

Возможно, как раз потому, что она угрожающе сжимала лопату в кулаке.

Действительно ли я хочу, чтобы она пришла, когда в моём организме нет кофе, и мой мозг всё ещё почти не работает, потому что мне очень нужен кофе, прежде чем я смогу сформулировать хотя бы то ограниченное количество слов, которое готово сорваться с моих губ в лучшие дни? Действительно ли я хочу снова выставить себя идиотом перед ней?

Я устало вздыхаю.

Я действительно хочу эту чашечку кофе.

И, как бы это ни было глупо, я думаю, что даже больше этой чашки кофе я хочу увидеть её в последний раз. Даже если я выставлю себя полным идиотом.

Я подношу к окну тот самый листок бумаги со своим ответом:

«ДА».

***

Она не стучит. Единственное, что предупреждает меня о том, что Виола вот-вот войдёт — это звук набираемого кода на замке чёрного хода, прежде чем дверь распахивается.

Боже, она прекрасна.

На ней бледно-розовая футболка, вырез которой подчёркивает округлости её груди, и крошечные шорты, украшенные цветами. Эти тёмные мягкие локоны, ниспадающие на плечи, теперь заправлены за уши, открывая большую часть её лица и высокие яблочки щёк с глубокими ямочками, когда она улыбается и закрывает за собой дверь.

— Я всё твержу Кристоферу, — говорит она, проскользнув мимо меня, — что ему нужно приобрести более удобную в использовании машину, но он не слушает. Это меньшее, что он мог бы сделать, если собирался проспать пробуждение своих гостей и бросить их на произвол судьбы.

Я поворачиваюсь, не произнося ни слова, наблюдая за тем, как она сосредоточенно хмурится, смотрит на аппарат и нажимает несколько кнопок.

— У меня ушли месяцы на то, чтобы научиться обращаться с этой штукой, — говорит она через плечо. — Что ты хочешь? Кофе? Латте? Эспрессо? Эта машина может делать всё, что угодно, так что выбор за тобой.

Она перегибается через стойку, чтобы дотянуться до шнура, и снова подключает машинку. Это выставляет на всеобщее обозрение её широкую круглую попку в крошечных шортиках в цветочек, и, о Боже, я пялюсь на неё. Я отвожу взгляд, и мои щёки становятся ярко-красными.

— Просто, э-э... — я прочищаю горло. — Кофе, пожалуйста. И спасибо.

Она поворачивается, и её глаза встречаются с моими — завораживающий водоворот цвета сине-зелёного океана в обрамлении штормово-серого, густые тёмные ресницы медленно моргают. Её улыбка широкая и тёплая.

— Конечно. У тебя есть кружка?

— Э-э... да, — я поворачиваюсь в поисках кружки, которую достал из буфета, когда впервые попытался сварить кофе. Я замечаю чёрную керамическую кружку на кухонном столе позади меня и протягиваю ей.

Она забирает её у меня из рук, улыбаясь мне.

— 250 или 350 миллилитров?

До меня доносится её аромат, и, Боже всемогущий, она так приятно пахнет, как свежий воздух и полевые цветы. Мне требуется сверхчеловеческая сила, чтобы не сделать глубокий вдох, просто чтобы сохранить этот аромат. Я с трудом сглатываю. Мой желудок сжимается, когда меня охватывает жар, низкий и стремительный. У меня случается короткое замыкание.

Я никогда не оставался на ночь после того, как был с женщиной — слишком много сенсорных проблем, таких как колючие простыни, неудобные матрасы, незнакомые звуки, которые не дали бы мне уснуть. Я никогда не видел женщину, которая бы меня привлекала, помятой и мягкой после сна. Я понятия не имел, что это будет так чертовски возбуждающе.

— Уилл? — настаивает она, и её улыбка увядает.

Чёрт, я пялился на неё, и наверное, это кажется ей странным. Я прочищаю горло.

— Прости. Я... гм, 350 миллилитров. Пожалуйста. И спасибо тебе.

Её улыбка возвращается.

— Сейчас всё будет.

Я наблюдаю за тем, как она ловко управляется с машиной, безуспешно пытаясь придумать, что сказать. Дело не в том, что мне нечего сказать, или у меня нет вопросов, просто я никогда не знаю, с чего начать, какой первый шаг будет правильным. Слово «ошеломлённый» вообще не описывает мою ситуацию.

— Вот и готово, — говорит она, поворачиваясь ко мне со своей и моей кружками, которые обе наполнены и от которых идёт пар. — Только возьму себе немного сливок, — она проходит мимо меня к холодильнику, открывает дверцу и придерживает её локтем.

Я делаю шаг и тянусь к дверце, чтобы придержать её для неё.

Она моргает, глядя на меня, сжимая в руке кувшинчик со сливками.

— О, — улыбка приподнимает её губы. — Спасибо.

— Угу, — выдавливаю я из себя.

«Угу? И это всё, на что ты способен?»

Я закрываю глаза и морщусь, пока она наливает себе в кружку изрядную порцию каких-то ароматизированных сливок.

Меня охватывает беспокойство, пока я стою там, держась за дверцу холодильника, будто язык проглотил. Она помогла мне, а теперь собирается уходить, ибо почему бы и нет, если я просто стою здесь, молчаливый и неподвижный, как статуя?

«Скажи что-нибудь, придурок. Просто поговори с ней уже!»

Она убирает кувшинчик обратно в холодильник. Я опускаю дверцу, но та закрывается не до конца. Виола закрывает её, подталкивая бедром, и смотрит на меня, приоткрыв рот, как будто собирается что-то сказать.

Вот оно. В этот момент она скажет мне, что уходит. Момент, когда я снова облажаюсь.

«Просто. Говори».

— Спасибо, — выпаливаю я. — За кофе. Я бы попросил Петруччо о помощи — я, знаешь ли, не против принять помощь, раз уж ты здесь и помогаешь мне, — но он всё ещё спит... — я нервно сглатываю. — Все парни спят. Не то чтобы кто-то из них умел обращаться с этой штукой.

Улыбка озаряет её лицо, отчего ямочки становятся такими глубокими, что на щеках появляются тени.

— Рада помочь, особенно когда все полуночники спят до утра. Мы, ранние пташки, должны держаться вместе! По крайней мере, я предполагаю, что ты ранняя пташка, если только ты не встал только для того, чтобы отправиться в путь. Ты же сказал, что тебе нужно уехать завтра с утра... ну, сегодня.

Что-то тёплое и шипучее разливается по мне. Я заговорил. Она ответила. Я ничего не испортил.

«Не облажайся».

Я делаю глубокий вдох.

— Я не то чтобы жаворонок, но каждый день встаю рано. И я планировал отправиться в путь... — я стараюсь не нервничать, решительно настроившись не испортить всё так, как вчера вечером. — Но у меня есть немного времени. Я мог бы, эм... — я поднимаю свою кружку. — Выпить это. Вместе. С тобой?

Мне хочется влепить себе пощёчину. Почему у меня так ужасно получается?

Её улыбка становится искрящейся, широкой и тёплой.

— Как насчёт того, чтобы выйти на улицу и погреться на солнышке?

Я с трудом сглатываю. «Да», — думает мой мозг, но сердце бешено колотится, в горле першит. Мои ладони становятся влажными.

Она, кажется, не возражает против затянувшегося молчания, просто мягко улыбается, не сводя с меня глаз, пока пьёт свой кофе.

— Если ты беспокоишься о том, чтобы пойти на улицу со мной, — говорит она, — потому что тебя волнует, что я опять схвачусь за садовый инвентарь, то всё это заперто в сарае. Ты в безопасности. Обещаю.

Её игривость, её терпеливость словно щёлкают во мне выключателем. Обретя дар речи, я говорю ей:

— Выйти на улицу звучит... приятно.

Мой голос срывается, прежде чем я успеваю продолжить. Я сглатываю, смачивая горло, затем тянусь к двери, отчего оказываюсь прижатым к Виоле, окутанным её сладким, нежным ароматом.