Он прочищает горло и опускает взгляд в землю.

— Нет, я просто приехал погостить.

— Я тоже.

Меня охватывает облегчение. Мы оба здесь случайно, мимоходом. Что плохого может быть в танце с красивым незнакомцем, которого я больше никогда не увижу? Я говорю себе, что это вряд ли можно квалифицировать как «происшествие».

— Что ж, тогда, если твоё предложение ещё в силе, — говорю я ему, улыбаясь шире, чем когда-либо за последние недели, с тех пор как всё развалилось на куски, — я бы с удовольствием потанцевала.

Он ничего не говорит в ответ, но его прикосновение тёплое и уверенное, когда он обхватывает мою руку своей, притягивая меня ближе. Наши тела соединяются, по мне пробегает жар, и всё, что в последний месяц приглушалось моей печалью, пробуждается к жизни.

Наши груди соприкасаются, бёдра тоже. Его рука нежно обвивает мою талию и притягивает к нему. Моя рука ложится на его крепкое плечо.

Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, волосам, глазам, губам, словно запоминая меня.

Румянец заливает мои щёки.

Я делаю медленный, успокаивающий вдох. Не нужно превращать это во что-то романтичное. На самом деле, нет вообще никакой необходимости впадать в романтику, потому что именно так я попадаю в беду — моё любящее любовные романы, наивное, оптимистичное, по-дурацки надеющееся сердце упрямо видит вещи такими, какими я хочу их видеть, а не такими, какие они есть. Это ошибка, которая так дорого обошлась мне с моим бывшим. Я не собираюсь повторять эту ошибку снова.

Мне нужно разорвать этот пузырь очарования, разрушить волшебство момента.

— Итак, — я прочищаю горло.

Он пристально смотрит на мои губы. Затем тихо произносит:

— Итак.

Я прищуриваюсь, притворно сердито глядя на него снизу вверх.

— Предполагается, что ты должен мне помочь, а не просто повторять то, что я сказала.

Он всё ещё смотрит на мои губы. По моему телу разливается очередная волна тепла.

— Я не очень разговорчив, — признаётся он и ловко разворачивает нас, благополучно уводя меня с пути танцующей пары, которая увлеклась поцелуями в ущерб своему равновесию.

Он снова смотрит в мою сторону, его взгляд останавливается сначала на моих губах, затем на глазах. Он смотрит на меня так долго, что я чувствую, как каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

— Ты пялишься на меня, — шепчу я.

Он громко сглатывает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Прости. Этого... трудно не делать.

Мой румянец становится ярче, и я улыбаюсь шире, наклоняясь к нему, словно цветок, тянущийся к солнцу. Я впитываю его, его мягкий, чистый аромат; каждый потрясающий оттенок его волос — киноварный, красновато-коричневый, золотисто-каштановый — как танцующие языки пламени костра.

— Что ж, я тоже буду просто смотреть на тебя, — говорю я ему. — Тогда мы будем квиты.

Он издаёт тихий смешок, мягко вырывающийся из него порывом воздуха. Я улавливаю в его дыхании запах дымчатого виски, вторящий моему собственному. Как ни странно, меня утешает, что в этом плане мы одинаковы — двое пока что одиноких людей, которые полагались на несколько порций виски, чтобы добраться сюда.

— Кто ты? — спрашивает он, и в его голосе слышится удивление. Кончики его пальцев скользят по моей пояснице, когда он прижимает меня к себе.

Дерзкий трепет пробегает по мне, когда я смотрю на него, на этого красивого незнакомца, и желание теплом и тоской разливается по моим венам. Я думаю о том, каким освобождающим мог бы быть сегодняшний вечер, если прожить его во лжи. Быть не Джульеттой с разбитым сердцем, а кем-то другим, даже не прежней собой, какой я была раньше, а кем-то новым, кем-то лучшим. Неужели это так плохо — хотеть провести ночь, наслаждаясь его взглядом, его прикосновениями, его интересом, не беспокоясь о сложностях или последствиях? Одна ночь, чтобы забыть о том, через что я прошла?

— Виола, — говорю я ему.

Это не ложь. Моё полное имя Виола Джульетта Уилмот. Меня назвали в честь моей бабушки по отцовской линии, Виолы Уилмот, женщины с характером, чьё присутствие было настолько внушительным, что мысль о том, чтобы я носила её имя в детстве, вызывала смех. К тому времени, как она умерла, я уже так долго была Джульеттой или Джулс, что это стало единственным именем, которое ощущалось правильным.

Но сегодня вечером я обращаюсь к своей тёзке, призываю своё внутреннее пламя, набираюсь храбрости, которую, как я боялась, после расставания я потеряла навсегда.

Он изучает меня, повторяя моё имя.

— Виола?

— И всё, — говорю я ему, говорю себе. Сегодня я Виола. Смелая и наглая.

Пока он смотрит на меня сверху вниз, прядь огненных волос падает ему на лоб, на глаза. Глаза, которые наблюдают за мной, любопытные, добрые. Это ощущается таким естественным — протянуть руку, прежде чем он успеет смахнуть волосы с его лица. Кончики моих пальцев гудят от ощущения его тёплой кожи, прохладных шелковистых волос. Его глаза прикрываются от моего прикосновения, словно ему так же приятно, как и мне.

— А ты кто? — тихо спрашиваю я.

— Уилл, — выдыхает он, когда я заправляю ему волосы за ухо и замечаю вставленную в него берушу. Меня абсурдно восторгает тот факт, что беруша ярко-розовая.

— Уилл, — повторяю я. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него и произнося это имя вслух. Оно ему подходит.

Он открывает глаза, когда я провожу пальцами по его волосам, завивающимся вокруг уха. Его щёки становятся того же цвета, что и беруши в ушах.

— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я его, проводя пальцем по раковине его уха. — Шум здесь?

Он смотрит на меня, как мне кажется, целую вечность. У него перехватывает дыхание. Наш танец замедляется до едва заметного покачивания.

— Да, — наконец говорит он.

— Я понимаю, — говорю я ему, улыбаясь. — У моей сестры похожее отношение к звуку; ну, для неё важна скорее сложность звука, чем уровень шума, но...

Мой голос замирает, когда я смотрю на него снизу вверх.

«Хочешь пойти в более тихое место?» — чуть не спрашиваю я. Но затем прикусываю губу, прикусывая язык за зубами. Потому что это всё, что я себе позволяю. Танец, и всё.

— У тебя есть сестра? — спрашивает Уилл, выдёргивая меня из моих мыслей.

Я улыбаюсь.

— Вообще-то, две. Братьев нет. А что насчёт тебя?

— Братьев тоже нет, — говорит он. — И четыре сестры.

Моя улыбка становится шире.

— Четыре, вау! Хмм. Я легко могу это представить. У тебя сильная энергетика «брата с множеством сестёр».

Уголки губ Уилла снова изгибаются, как в тот момент, когда он предложил мне потанцевать, а я вместо этого вручила ему стакан виски.

— Энергетика «брата множества сестёр»? — повторяет он низким, тихим голосом. — Что это значит?

Я прикусываю губу. Мои щёки горят. Невозможно объяснить, что я имела в виду, когда только что познакомилась с ним; только то, что в нём есть что-то успокаивающе нежное, несмотря на всю его внушительную, пугающую внешность. Он просто кажется мужчиной, который вырос в окружении женщин и научился делать так, чтобы они чувствовали, что их видят и понимают.

Я не могу ему этого сказать. Это не то, что можно говорить сексуальному незнакомцу, с которым ты просто танцуешь вместе.

— Забудь, что я это сказала, — я смущённо морщусь. — Я слишком много болтаю, когда пью виски!

— Я... — его хватка на моей талии слегка усиливается. — Мне нравится, что много ты говоришь.

Моё сердце бешено колотится в груди, в животе порхают бабочки. Мы не разрываем зрительного контакта, когда музыка становится мягче, припев замедляется. Песня подходит к концу. Это не столько знак от Вселенной, сколько напоминание о том, что это должно закончиться.

— Мне лучше уйти, — шепчу я.

Я ненавижу слова, которые только что сорвались с моих губ. Я ненавижу то, что знаю, что они правильные. Я ненавижу то, что знаю, что мне нужно уйти, пока он не сказал ещё что-нибудь приятное, пока я не позволила увлечь себя.