Поэтому, вместо того, чтобы сделать то, что следовало, я поворачиваюсь на своём сиденье к нему лицом и спрашиваю:
— Во что ты оденешься сегодня вечером?
Уилл хмурится, не отрывая взгляда от дороги.
— Я тебе не скажу.
— Почему нет? — возмущённо спрашиваю я.
— Это сюрприз, — отвечает Уилл. — Очевидно же. Сегодня вечер сюрпризов.
— Как грубо, — я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты же знаешь мой костюм!
— Я не виноват, что ты проболталась в групповом чате.
Я игриво шлепаю его рукой по бедру.
— Эй, эта моя нога лежит на педали, мэм, — он сжимает мою руку, но вместо того, чтобы убрать её, переплетает свои пальцы с моими.
Я таю от этого, совсем чуть-чуть — ну, ладно, сильно. Это ощущается так приятно. Каждый момент с тех пор, как он заехал за мной. Даже неловкие моменты, самые неуклюжие из них. Всё это было так чертовски приятно.
Я не могу думать об этом ни секунды дольше, не могу позволить своему разуму идти по тому пути, по которому он хочет. Тот, который изобилует вопросами, которые мне не следует задавать:
Почему это ощущается так хорошо?
Сегодня вечером действительно была тренировка или это... было настоящим?
Это загадочное предложение действительно касалось заказа еды, или оно было... про нас?
«Возможно, сегодня всё будет по-другому. Я... хочу попробовать, рискнуть сделать то, чего не делал уже долгое время».
Если это было о нас, что это значит?
И самый страшный вопрос из всех — неужели я допрактиковалась с Уиллом Орсино до очень даже реальных романтических чувств?
Глава 24. Уилл
Джульетта не хочет, чтобы я подвозил её на вечеринку «скрытых желаний», которая начинается чуть меньше чем через час. Она пообещала, что её подбросит кто-нибудь из друзей, и она не поедет на мероприятие одна на поезде, так что я могу быть спокоен.
По крайней мере, пока что. Пока я не увижу её одетой как настоящая госпожа.
— Нельзя думать об этом, — бормочу я себе под нос, снимая пиджак и бросая его на кровать.
Затем я стягиваю брюки от костюма, слишком поздно вспомнив, что в одном из передних карманов лежит мой телефон. Он со стуком падает на пол, и я с облегчением подбираю его, увидев долгожданное сообщение.
Фест: Добрался до города, но какие пробки! Наконец-то, началось хоть какое-то движение. Буду на месте через 10 минут, если верить Google Maps, но кто, чёрт возьми, знает.
Сообщение было отправлено пятнадцать минут назад. Я хмуро смотрю на экран, не понимая, как я пропустил его сообщение, когда мой телефон был подключён к блютусу в моём грузовике. С другой стороны, я ехал обратно от Джульетты к Фи в рассеянном оцепенении.
Потому что я слетаю с катушек.
Наше сегодняшнее свидание за ужином совсем не походило на тренировку. Я не говорил о тренировке. Джульетта тоже. И это было так правильно, так хорошо, даже когда поначалу было неловко, когда нервы брали надо мной верх — но, право, можно ли меня винить, когда она выглядела как богиня? Мне повезло, что я мог составлять связные предложения.
Деля еду, запуская вилки в тарелки друг друга, подталкивая друг друга попробовать вот этот кусочек или тот, мы так легко общались. Джульетта расспрашивала о том, как я нашёл Гектора, о моей любимой музыке, о моих родителях, винокурне, ферме; хотела узнать о моих сёстрах, порядке их рождения, именах, чем они занимаются; умоляла показать фотографии моих племянницы и племянника; засыпала меня вопросами об изучении сельского хозяйства в колледже, о поездках в Шотландию по работе. Мои бесконечные вопросы об её жизни в городе, о том, почему она изучала в колледже связи с общественностью и корпоративные коммуникации, как изменилась её работа с тех пор, как она стала писать деловые тексты на фрилансе, об её отношениях с сёстрами и родителями, какие любовные романы ей нравятся, куда она хочет поехать, какие цветы она бы выращивала, если бы у неё был собственный сад.
Каждое мгновение этого... текло своим чередом.
То желание быть с ней, которое возникло несколько недель назад — чёрт, кого я обманываю, это началось, когда я увидел её в шотландском пабе в декабре прошлого года, и поездка по работе, в которую я отправился вместо мамы, которая слишком сильно болела, чтобы путешествовать, стала бесконечно более стоящей — сначала это была просто похоть. Но с тех пор, как мы начали практиковаться на этих свиданиях, всё покатилось как снежный ком с горы, становясь всё больше и больше, насыщаясь всем, что я узнал об её прошлом, о том, чего она хочет от своего будущего, о том, что, как я понял, заставляет её улыбаться и смеяться, о том, что заставляет её чувствовать себя в безопасности, увиденной.
Расстёгивая рубашку, я смотрю в пол и пытаюсь успокоить своё бешено колотящееся сердце.
Сегодня за ужином я сказал ей, что наберусь храбрости и закажу себе еду, зная, что всё равно есть большая вероятность облажаться — что я и сделал — но я всё равно хочу попробовать, рискнуть ещё раз и надеяться, что на этот раз всё получится, когда я так давно на это не надеялся. И когда я сказал об этом Джульетте, я понял, что речь шла не только о том, чтобы подавить свою гордость в ресторане. Я говорил о том, что нужно подталкивать себя вперёд, надеяться на себя в гораздо большем масштабе — в отношении своего сердца.
Что, если бы я надеялся иметь со своей будущей женой такую любовь, в которую верит Джульетта и которую она хочет для себя? Что, если бы я рискнул, поверил, что смогу дать и получить от партнёра то, чего хочет Джульетта, и что это не приведёт к новой боли и отвержению? Я всё ещё не уверен, верю ли я, что это возможно.
Но... думаю, я хочу этого.
И всё же.
Я знаю, что было бы несправедливо придавать значение тому, что сделала Джульетта после моего признания, тому, как она отдёрнула руку и непринуждённо продолжила разговор в своей обычной манере. Конечно, она не могла читать мои мысли, не могла знать, что я на самом деле говорю. Я, как человек, которому тяжело читать между строк то, что говорят другие, и много раз испытывал на себе, как это дерьмово, когда на тебя за это обижаются, не должен ожидать этого от неё, не должен обижаться на то, как она отреагировала, или придавать этому какое-то большее значение.
Но мой страх, моя неуверенность не покидают меня из-за того, что она сделала. И я не могу избавиться от ощущения, что она отстранилась, потому что каким-то образом почувствовала, что я на самом деле имел в виду, и это не то, чего она хочет от меня.
Или, что ещё хуже, что-то, чего, по её мнению, она не могла от меня хотеть, что-то, на что, по её мнению, я был способен не больше, чем заказать чёртову пасту из меню, не выставив себя идиотом.
— Юююю-хууу!
Голос Феста, доносящийся из-за двери квартиры, заставляет меня подпрыгнуть. Я кладу руку на своё бешено бьющееся сердце и медленно выдыхаю, направляясь к двери.
Я приоткрываю её и протягиваю руку.
— Спасибо, Фест. Ты можешь передать их мне.
— Подожди, — говорит он. Дверь врезается мне в плечо, когда он толкает её. — Впусти меня.
Я отталкиваю его.
— Фест. Просто отдай одежду. Я в одних боксёрах.
— Какая мне разница? — он толкает сильнее. Чёрт возьми, он сильный для жилистого мужчины, который на 30 см ниже меня.
— Зато мне не всё равно.
— Тогда надень штаны и впусти меня! Так ты платишь мне за то, что я работаю мальчиком побегушках? Шныряю по чердаку твоих родителей, воруя семейные реликвии прямо у них из-под носа? Еду два часа субботним вечером и страдаю из-за пробок в богом забытом городе?
Рыча, я распахиваю дверь. Фест вваливается внутрь, в его руках пакеты с одеждой, которые нужны мне для костюма.
Я вырываю их у него из рук.
— Большое тебе спасибо, — говорю я ему. — Теперь ты можешь идти.
Он пристально смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами, и на его лице до неприличия широкая улыбка. На нём одна из его обычных ярких бейсболок — на этой неоновая радужная акварель с таким ярким принтом, что на неё больно смотреть.
