Я нажимаю кнопку на своём телефоне, чтобы заблокировать экран. Я это и собирался сделать, но теперь, чёрт возьми, точно не буду.

Оттолкнувшись от забора, ограждающего двух наших дойных коров, Маргаритку и Лютика, я бросаю палку, и Гектор бежит за ней по траве.

— Просто проверяю погоду, — говорю я ей.

Мама прислоняется к забору рядом со мной, массируя костяшки пальцев левой руки.

— Я всё ещё не могу прийти в себя. Мир такой тесный.

Я решил опередить любую историю, которая, как я знал, непременно дойдёт до мамы — учитывая то, что Фи видела нас в пабе, и то, как маме Джульетты не терпелось поделиться новостями — и первым делом в понедельник утром за чашкой кофе рассказал ей и папе о том, как подружился с Джульеттой, познакомился с её родителями, установил связь между нашими семьями.

Всю неделю мама заглядывает ко мне, задаёт вопросы, выпытывает у меня подробности наших «отношений». Я каждый раз говорю ей правду: мы с Джульеттой друзья, и это всё, чем мы когда-либо будем.

Я старался не зацикливаться на грусти, которая накрывала меня каждый раз, когда я это говорил, зная, что даже нашей дружбе, скорее всего, придёт конец, когда наши пути снова разойдутся, мои — к моей жизни здесь, к поиску женщины, с которой я проведу свою жизнь и буду управлять бизнесом, её — к её жизни в будущем, в городе, с надеждой снова влюбиться. Я могу преодолеть печаль не потому, что не буду скучать по Джульетте, и не потому, что прощание не причинит мне боли, а потому, что я знаю, что каждая капля грусти, которую я испытаю, расставшись с ней и лишившись того, что у нас было, того стоила. Потому что это дало мне шанс узнать Джульетту, пусть даже на короткий промежуток времени. И благодаря этому я стал лучше. Я надеюсь, что она тоже считает, что её жизнь стала лучше от того, что она узнала меня. Я чертовски стараюсь быть уверенным, что это так.

Мамино плечо мягко касается моего.

— Где витает твой прекрасный ум?

Я смотрю на маму и обнимаю её за плечи.

— Повсюду.

Она улыбается, кладёт голову мне на грудь и молчит с минуту, прежде чем спросить:

— Ты счастлив, Уилл?

Я смотрю на землю, пока заходящее солнце разливает кроваво-оранжевый свет по полям и верхушкам деревьев, золотя их зелёные листья, колышущиеся на ветру. На папу, который стоит на заднем крыльце, уперев руки в бока и запрокинув голову, и смеётся вместе с Фестом. На Миранду с блокнотом на коленях, сидящую на качелях, подвешенных на массивном дубе рядом с домом. На Гектора, скачущего ко мне вприпрыжку, с развевающимися ушами и палкой во рту.

Глубоко вздохнув, я киваю. Я счастлив. Я счастлив и... счастлив и несу в себе эту щемящую боль, не покидающую меня после выходных с Джульеттой; она становится острее, когда я думаю о ней и скучаю по ней, когда я так много хочу показать ей, поделиться с ней многим здесь, но не делаю этого, потому что от этого будет только тяжелее, когда мне придётся остановиться, когда я должен буду двигаться дальше и посмотреть в лицо тому, чего никогда не будет: мой мир и её мир никогда не станут нашим миром. Потому что скоро нам придётся попрощаться.

— Да, ма, — я нежно прижимаю её к себе. — Да.

— Хорошо, — говорит она.

Гектор, тяжело дыша, роняет палочку к маминым ногам, и его большой розовый язык вываливается изо рта. Она поднимает её и закидывает палочку как можно дальше, что для шестидесятитрёхлетнего человека, страдающего ревматоидным артритом, чертовски далеко.

Она приподнимает бровь.

— Не смотри так удивлённо. Я когда-то была лихим питчером в софтболе.

— Как я мог забыть сидение на трибунах в первом ряду и наблюдение за тем, как ты надираешь задницы в местной лиге? Та игра без хитов, которую ты провела против Капулетти на семейном турнире?

— Эти заразы, — мрачно бормочет она. Мама категорически против ругательств; мне всегда нравилось то, что она использует вместо ругательств. — Лютик однажды выбралась на свободу, совсем немножко потоптала их поражённую болезнями капустную грядку, и они попытались заявить в мэрии, что она представляет «угрозу местному сельскому хозяйству». Пытаться отобрать любимую корову моего сына из-за нелепой семейной распри столетней давности, к которой мой ребёнок не имеет никакого отношения? Нам с твоим бедным отцом пришлось выложить — знаешь, сколько? Я даже говорить об этом не могу — чтобы заменить их «призовую» капусту. «Призовая», как же!

— Полегче, — было ошибкой упоминать наших соседей, Капулетти, у которых на протяжении нескольких поколений были проблемы с маминой семьей, и мама надеялась, что они забудут об этом, когда она переехала сюда, унаследовав землю от своей тети. Её надежды были быстро и жестоко разрушены, и она так и не простила им этого. Упоминание о Капулетти гарантированно выводит маму из себя.

Она машет кулаком на восток, в сторону владений Капулетти, которые начинаются в миле отсюда, за густой рощей, специально посаженной так, чтобы их не было видно, и говорит:

— Только попробуйте связаться с Айлой Монтег Орсино или с кем-нибудь, кого она любит, и увидите, к чему это приведёт!

(Фамильное имя Montag/Монтег, которое носят и Айла, и Уилл, всего на пару букв отличается от Montague/Монтекки, так что это деликатная отсылка к Монтекки и Капулетти, хотя это ретеллинг «Двенадцатой ночи», а не «Ромео и Джульетты». И да, если вы не читали «Двенадцатую ночь», там тоже есть Виола и герцог Орсино из Иллирии, — прим)

Я оставляю попытки успокоить её и решаю вместо этого присоединиться. Повернувшись к ней спиной, я поднимаю согнутую руку с кулаком и хлопаю себя другой ладонью по бицепсу — честно говоря, это мой любимый способ сказать «пошёл ты», которому я научился у папиного дедушки. Мой прадедушка был уже стар, как Бог, когда я родился, но он продержался достаточно долго, чтобы научить меня искусству прыгать через камни и правильному использованию всех красочных итальянских жестов, которые он знал.

— Уильям Кэмпбелл Монтег Орсино! — она шлёпает меня по руке. — Этот непристойный итальянский жест запрещён на моей земле.

Я пожимаю плечами.

— Я на четверть итальянец, и эти «заразы» плохо поступили по отношению к моей маме. Я ничего не могу с собой поделать.

— На четверть итальянец, — бормочет она, закатывая глаза, но на её лице появляется улыбка. — Не четверть, меньше, милый.

— Нет, если верить моему прадеду.

— Твой прадед, упокой Господь его душу, возможно, был итальянцем и достаточно храбрым, когда женился на очень пылкой шотландке, чтобы попробовать свои силы в производстве виски для её семьи, а не вина для его семьи, но после этого ни один итальянец не присоединялся к семье Орсино, вплоть до твоего отца...

— Который встретил тебя, — сладким тоном произношу я, — ещё одну пылкую шотландку, унаследовавшую земли, которые простирались прямо вдоль его владений, а потом он очаровал тебя, и с тех пор вы жили долго и счастливо.

— В конце концов, — тихо говорит она, прислоняясь к забору и глядя на землю. — В конце концов, мы нашли свой путь к счастливой жизни, — она поворачивается ко мне лицом. — Но суть в том, то ты итальянец, эм, максимум на 12 процентов?

— Всё равно достаточно итальянец, чтобы показывать нашим соседям l’ombrello.

(Жест, который Уилл делает ранее — согнуть одну руку в локте и другой ударить по бицепсу, и называется l’ombrello, — прим)

Она закатывает глаза и гладит меня по щеке.

— Я люблю тебя, мой упрямец.

— Я тоже люблю тебя, Ма.

Не говоря ни слова, она отталкивается от забора и направляется обратно к дому.

Я жду, пока она отойдёт достаточно далеко, чтобы не беспокоиться, что она сможет оглянуться и увидеть, что я делаю, затем достаю телефон и открываю сообщения. Каждый вечер, после работы, я пишу Джульетте смс, и я не хочу пропустить ни одного дня, прежде чем поеду к ней завтра утром.

Я старался изо всех сил, отправляя флиртующие сообщения, но всё равно чувствую себя чертовски неловко. Я чаще всего прибегал к дурацким банальным подкатам, но, по крайней мере, они, кажется, всегда веселили её. Однако, начиная со вчерашнего дня, я подключил идею задавать быстрые вопросы, просто о мелких личных вещах, которые я хотел бы знать о ком-то, кого я пытаюсь узнать получше и понять, смогу ли я построить жизнь с этим человеком. Правая или левая сторона кровати? Любимая музыка? Жаворонок или сова? Мы не успели далеко продвинуться, потому что оба завалились спать, и я хочу продолжить с того места, на котором мы остановились.