Джульетта молчит, но я чувствую на себе её взгляд, словно лучи жаркого летнего солнца, пробивающиеся сквозь занавески и согревающие моё лицо. Наконец, я смотрю на неё сверху вниз.

Её улыбка по-прежнему нежна, а глаза устремлены на меня.

— Если твой дом хоть немного похож на это, там, довольно быть, весьма красиво.

Я киваю.

— Так и есть.

Наши взгляды не отрываются друг от друга. Я нежно обнимаю её за плечи. Джульетта издаёт слабое, довольное урчание.

— Итак, — я провожу кончиками пальцев по её коже.

Она задерживает дыхание, не сводя с меня глаз.

— Итак.

— Я немного не в ладах с третьими свиданиями, — говорю я ей.

Она склоняет голову, и на её лице написано замешательство.

— Почему?

— Ни разу не заходил дальше третьего. Каждый раз оказывался во френдзоне. Всегда одно и то же — «Это не ощущается романтичным». «Я думаю, мы должны быть просто друзьями». Что-то в этом роде.

Её глаза прищуриваются.

 — С какими дурёхами ты ходил на свидания?

У меня вырывается пустой смешок.

— Я серьёзно, — яростно возражает Джульетта. — Мне нужны имена. Я хочу исцарапать их машины своими ключами.

Я фыркаю от смеха.

— Не надо ничего царапать. В любом случае, их имена не имеют значения. Важно то, что я позволил им оставить на мне след.

— Уилл, — она заглядывает мне в глаза. — Так вот почему... ты испытываешь такие чувства? Насчёт романтики?

Я смотрю ей в глаза, подавляя свою гордость и рассказывая ей правду.

— Я просто не мог продолжать в том же духе и раз за разом слушать, как люди говорят мне, что у меня не получается. Поэтому я просто... перестал пытаться, перестал надеяться на это.

Её рука находит мою и сжимает. Но она молчит, слушая.

Я немного колеблюсь, затем говорю:

— Когда мне было тринадцать, мне поставили нейроотличный диагноз — аутизм, если быть точнее. У меня есть сенсорные проблемы — например, со звуком, как ты знаешь, но и с другими вещами тоже. Иногда, когда я пытаюсь выразить себя, у меня будто возникает пробка между мозгом и ртом. Мне сложно читать людей, улавливать подтекст. Я быстро устаю от общения, а когда я нахожусь среди незнакомых людей, моя социальная тревожность зашкаливает. Я не могу расслабиться, не могу просто смириться с этим, потому что я слишком занят, пытаясь поспевать за языком, который, как мне кажется, я понимаю лишь наполовину, — я сглатываю, смачивая горло. — Я... устроен не так, как большинство людей.

Её большой палец нежно водит по моей ладони. «Я слушаю, — говорит её прикосновение. — Продолжай».

— Я знаю, что это не лишает меня права любить и быть любимым в романтическом смысле, — говорю я ей. — Но я также знаю, что никогда не встречал человека, который заставил бы меня чувствовать, что у меня есть шанс. И... я не хочу видеть себя таким. Я тоже не хочу, чтобы человек, с которым я делю свою жизнь, видел меня таким. Вот почему я подумал, что, может быть, если я просто попрошу меньше от женщины, на которой однажды собираюсь жениться, если она будет ожидать меньшего взамен, я защищу себя от этого.

— Я понимаю это, — говорит Джульетта тихим голосом, — желание защитить себя.

Я киваю.

— Но... с тех пор, как мы с тобой начали это, Джульетта, я думал, может, мне нужно не столько защищать себя... сколько найти кого-то, с кем я буду чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы попробовать ещё раз.

Джульетта крепко сжимает мою руку, её глаза сияют.

— Именно так.

— Я имею в виду, что после того, как мне поставили диагноз, я преодолел страх открыться, бывать в обществе, в компании. Это заняло некоторое время, но в конце концов я понял: да, я странный, но в целом мне нравится моя странность... это то, что делает меня мной. Потому что иметь такой мозг, как у меня, не так уж и плохо. Это делает меня невероятно способным глубоко погружаться в то, что я люблю, и изучать каждый аспект. Свобода моего мышления от предвзятых «должен» и «не могу» заставляет меня мыслить нестандартно в отношении бизнеса дома, видеть решения в местах, возможности в людях, которые большинству могут быть недоступны, потому что они не соответствуют «типичному» образцу; выявлять и использовать эти навыки и сильные стороны. Моя система очень чувствительна, но это также означает, что она очень наблюдательна, я замечаю детали, замечаю то, что большинство людей упускает из виду, и это делает мою работу чертовски хорошей, а мою жизнь насыщенной и яркой. Во многих отношениях мой мозг невероятен. И как я преодолел свой страх быть неправильно понятым и проявил себя, нашёл людей, с которыми чувствовал себя в безопасности, с которыми мог быть странной версией себя... может быть, я смогу найти кого-то безопасного и в романтической любви.

Уголки её губ приподнимаются в улыбке.

— Верно, чёрт возьми. Женщина, достойная тебя, Уилл, будет безгранично любить твои «странности», и она также почувствует, что её любят всем сердцем.

— Я знаю, — тихо говорю я ей. — Ты помогла мне это понять.

Она улыбается, ярко и ослепительно.

— Вот и хорошо, — она сжимает мою руку. — Спасибо, что рассказал мне об этом, спасибо, что открылся. Я знаю, это нелегко.

— Правда?

Джульетта кивает.

— Би, она тоже нейроотличная. Кейт тоже. Я видела, как это происходит с ними, как страшно делиться этой правдой, когда люди не всегда к ней благосклонны, и готовиться к тому, что кто-то увидит в тебе что-то, с чем нужно мириться, что-то, что нужно терпеть вопреки, а не просто ещё одну часть тебя, которую можно знать и любить.

«Любить». Это слово эхом повисает в воздухе между нами. Я судорожно сглатываю, моя рука, которую она не держит в своей, скользит по её плечу.

— Спасибо тебе, Джульетта.

Она снова сжимает мою руку.

— На самом деле, это то, с чем у меня возникали сложности. Вот так открыться, — она на секунду замолкает, словно подыскивая слова, затем говорит: — В прошлом году, сразу после того, как я встретила тебя в Шотландии, когда я вернулась домой… Я заболела. Ну, я болела уже какое-то время, но до этого момента мне удавалось не обращать на это внимания. Я не знаю, было ли это из-за стресса, который я испытывала, или в моём организме в конце концов сработал какой-то переключатель, но это стало изнурительным. У меня были анализы крови, обследования, рентген. Я начала работать с замечательным ревматологом, мне поставили диагноз «целиакия» и «смешанное заболевание соединительной ткани», мне пришлось придерживаться новой диеты, принимать лекарства, но от всего этого не излечиться. Это просто... есть. Это всегда будет. И я почти не могу контролировать, когда мне становится хуже или когда симптомы проходят. Всякий раз, когда я возвращаюсь к свиданиям, я боюсь, что расскажу кому-нибудь об этом, и они не захотят мириться с этой неопределённостью, — она тяжело вздыхает, заставляя себя улыбнуться. — И хотя я знаю, что если они не хотят меня целиком, значит, они меня недостойны, это не облегчает получение подобной реакции от людей, по крайней мере, поначалу.

Я смотрю на неё сверху вниз, и моё сердце сжимается от боли. Я хочу проникнуть в её душу и стереть всё, что причиняет ей боль. Я ненавижу, что боль — это часть её жизни, и что ей кажется, что она так мало может сделать, чтобы контролировать это изо дня в день.

Но я понимаю это, по крайней мере, как сторонний наблюдатель, как человек, который любит кого-то, кто имеет дело с чем-то подобным.

Я сглатываю комок в горле, нежно сжимаю её плечо и говорю:

— Моя мама, у неё ревматоидный артрит. Я вижу, чего ей это стоит, с какими сложностями она борется в трудные дни. Я знаю, что, возможно, это не одно и то же, что каждый человек индивидуален. Но просто знай, Джульетта, я думаю, ты чертовски крутая. Я вижу, как ты преодолеваешь это, тянешь себя вперёд, потому что тебе этого хочется, даже если твоё тело этого не хочет. Я бы хотел забрать это у мамы, у тебя. Но я знаю, что не могу. И хотя мне хотелось бы, чтобы тебе никогда не приходилось страдать, я никогда не пожелаю, чтобы ты была не такой, какая ты есть.