— Нет.

Брачная книга вспыхнула слабым золотом.

Не так ярко, как раньше. Но вспыхнула.

Дарион резко повернулся к странице. Бран тоже. Кассара стала неподвижной.

Я медленно вдохнула.

— Кажется, книга не согласна.

— Она откликается на напряжение печати, — сказал Бран быстрее, чем следовало. — Не на каждое слово.

— Конечно, — произнесла я. — Сегодня у вас на всё есть объяснение, кроме одного: почему колокольня назвала лжецом не меня.

Дарион смотрел на книгу. Впервые не как на инструмент Палаты, который должен подтвердить его решение, а как на живого свидетеля. Я не знала, что он вспоминает. Нашу свадьбу? Последние месяцы? Собственные слова? Или то, что было между ним и Браном, между ним и Кассарой, между ним и теми родовыми бумагами, которых мне не дали увидеть?

Мне хотелось, чтобы он поднял глаза и сказал: «Я разберусь». Не ради рода, не ради Палаты, не потому что колокольня ударила по его власти. Ради меня. Но это желание было старой привычкой сердца, а не разумом.

Старые привычки не умирают от одного унижения. Они цепляются за каждую трещину в голосе, за каждый взгляд, за каждое слово «жена», произнесённое слишком поздно.

Я заставила себя отвернуться первой.

— Я пойду в колокольню, — сказала я.

Дарион резко посмотрел на меня.

— Нет.

Я усмехнулась краем губ.

— Ты только что просил вычеркнуть меня из брака, а теперь запрещаешь мне исполнить закон, который может объяснить, почему у тебя не вышло?

— Я не позволю отправить тебя одну в место, о котором никто ничего не знает.

— Никто? — Я посмотрела на Брана. — Или никто из тех, кому выгодно говорить, что оно мертво?

Бран выдержал мой взгляд.

— Колокольня принадлежит Палате.

— Тогда почему она не послушалась вас?

В зале снова поднялся шёпот, но теперь в нём звучало уже не только любопытство. Я слышала страх. Некоторые боялись колокольни. Некоторые — того, что она может сказать о них самих. И внезапно я поняла: если древняя башня действительно слышит брачные клятвы, то сегодня испугался не только Дарион.

Многие в этом зале наверняка произносили слова, которые не выдержали бы звона.

Бран закрыл протокол.

— Решение принято. Леди Орвен-Грант будет доставлена к Колокольне брачных клятв до наступления полной ночи. Лорд Грант, вы как заявитель не имеете права сопровождать её внутрь. Леди Норт, ваше присутствие в деле будет зафиксировано отдельно. Заседание Палаты объявляется приостановленным до рассвета.

— Приостановленным? — переспросил один из родовых представителей. — Не закрытым?

— Пока имя не снято, дело не закрыто, — сказал Бран.

Пока имя не снято.

Я вдруг почувствовала, как эта фраза, сказанная им с раздражением, стала моей первой опорой за весь вечер. Моё имя всё ещё было в книге. Кольцо лежало рядом с ним. Колокольня зазвонила. Дарион больше не мог просто отвернуться, а Кассара больше не могла стоять у его плеча так безупречно, как раньше.

Меня унизили, но не стерли.

Эта мысль не утешила. Она не вернула силы сразу. Боль никуда не ушла. Она сидела под рёбрами тяжёлым острым куском, и каждый взгляд Дариона задевал её заново. Но рядом с болью появилось нечто похожее на направление. Если они собирались обвинить меня в звоне, я должна была понять, почему он случился. Если Палата хотела спрятать меня в колокольне до утра, я должна была выйти оттуда не с опущенной головой, а с ответом.

Стражи Палаты подошли ближе, но теперь не трогали меня. После слова Дариона они не решались взять меня под руки. Один встал слева, другой справа, оставив между нами расстояние. Формально — сопровождение. На деле — надзор.

Я потянулась к кольцу.

Дарион сделал движение одновременно со мной. Наши руки встретились над краем Брачной книги, но не коснулись. Между пальцами оставалось несколько вершков, и это расстояние вдруг вместило весь наш брак: близко, мучительно близко, но уже нельзя просто протянуть руку, как раньше.

— Оставь, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Почему? Оно же больше ничего не значит.

Его лицо изменилось. Едва. Но я попала туда, где всё ещё было больно.

— Таисса…

— Не надо произносить моё имя так, будто ты вспомнил его после колокола.

Он замолчал.

Я взяла кольцо сама. Металл лёг в ладонь тёплым, хотя я ожидала холода. На миг в Брачной книге под нашими именами вспыхнула тонкая золотая черта. Я сжала кольцо в кулаке, не надевая. Не его жена у его плеча. Но и не пустая строка в протоколе.

Кассара следила за этим с таким вниманием, что я почти почувствовала её взгляд на своих пальцах.

— Вам лучше передать кольцо Палате, — сказала она. — Чтобы избежать нового отклика.

Я посмотрела на неё и впервые за вечер позволила себе улыбнуться. Не весело. Не с вызовом, от которого потом легко сделать женщину виноватой. Спокойно.

— Если оно вас пугает, леди Норт, значит, ему стоит остаться у меня.

Её глаза стали светлее от злости, но голос не дрогнул.

— Меня пугает не кольцо. Меня пугает то, как быстро личная обида может стать угрозой для целого рода.

— Чужого рода? — спросила я. — Или уже вашего?

Дарион резко сказал:

— Хватит.

На этот раз я не ответила. Не потому, что он приказал. Просто поняла: слова с Кассарой ничего не решат. Она умела играть перед залом, и каждый новый обмен давал ей возможность снова выставить меня обиженной. Если я хотела выжить в этой истории, мне нужно было научиться выбирать не только фразы, но и молчание. Не то молчание, которое мне навязывали, а своё. Тяжёлое, осознанное, сохраняющее силы.

Бран дал знак стражам.

— Леди Орвен-Грант, следуйте за ними.

Я повернулась к выходу.

И вот тут стало трудно.

Не в момент обвинений. Не когда Дарион называл наш брак ошибкой. Не когда я снимала кольцо. Тогда вокруг было слишком много чужих глаз, и гордость держала меня за плечи крепче любого корсета. А теперь, когда решение принято, когда зал расступался передо мной, когда за спиной оставались книга, муж, соперница и люди, запомнившие каждую складку моего лица, мне нужно было идти.

Просто идти.

Не оглянуться на Дариона первой. Не посмотреть, останется ли Кассара у его плеча. Не проверить, кто шепчет, кто сочувствует, кто злорадствует. Не дать им увидеть, что ноги стали чужими.

Я прошла по кругам печатей. Свет под ними уже гас, но некоторые линии продолжали тянуться ко мне, как тонкие золотые жилки в камне. У дверей я всё же остановилась. Не по слабости. По необходимости.

— Лорд Рихтер, — сказала я, не оборачиваясь полностью. — Если утром колокольня меня примет, вы продолжите обряд развода?

В зале снова стало тихо.

Бран ответил не сразу.

— Утром Палата будет действовать по закону.

Я повернула голову.

— Сегодня вы тоже так говорили.

Его лицо застыло.

Дарион стоял у стола и смотрел на меня. Впервые Кассара находилась рядом с ним, но не занимала всё пространство между нами. Брачная книга лежала открытая, моё имя светилось на странице, а над ним дрожал золотой узел, не желавший распадаться.

Я хотела запомнить эту картину. Не ради боли. Ради доказательства себе: я не придумала. Это было. Меня пытались стереть, и что-то древнее, страшное, забытое всем городом сказало — нет.

Потом я вышла.

Коридор после Северного зала показался длиннее, чем раньше. Стражи Палаты шли по обе стороны, но не говорили. За нами закрылись двери, и шум зала остался внутри, как вода за плотиной. Я слышала только собственные шаги, далёкое потрескивание светильников и стук сердца, которое никак не могло решить, спасли меня или только отсрочили падение.

На повороте я почувствовала, что Дарион идёт следом.

Не рядом. В нескольких шагах позади. Его шаги я узнала бы среди десятков других: уверенные, тяжёлые, с лёгкой задержкой перед каждым поворотом, словно пространство само уступало ему дорогу. Стражи тоже услышали, но не остановились. Никто не сказал главе рода Грантов, что он не имеет права идти по коридору Палаты. Запрет начинался у колокольни. До неё он ещё мог смотреть, как меня ведут.