Оринт смотрел на это молча.

— Слишком торжественно? — спросила я.

— Нет. Достаточно ясно.

— Вы останетесь?

— Если вы захотите.

Я задумалась.

Часть меня хотела говорить с Дарионом наедине. Старая часть. Та, которая помнила разговоры без свидетелей, тёплый огонь в его кабинете, его ладонь на моей талии, низкий голос у виска. Но нынешняя я уже знала цену разговорам без свидетелей. Их потом легко переписать.

— Останьтесь поблизости, — сказала я. — Не за столом. Но так, чтобы слышать, если я позову.

— Разумно.

— Ненавижу, что теперь это нужно.

— Ненависть к осторожности часто проходит позже, чем последствия доверия.

Я бросила на него взгляд.

— Оринт, вы когда-нибудь говорите просто?

— Иногда. Но люди тогда не слушают.

В этот раз я всё-таки улыбнулась. Устало, но по-настоящему. Он сделал вид, что не заметил, и ушёл в боковой проход.

Дарион пришёл, когда последние полосы заката легли на камни двора.

Я услышала его шаги ещё до стука. Не потому, что он стучал громко или шёл тяжело. Просто тело знало этот ритм лучше, чем следовало. Я стояла у стола, ладони лежали по обе стороны документов, и заставляла себя дышать ровно.

Дверь открылась.

Дарион вошёл один.

Без стражи. Без плаща с гербом. Без сопровождающего Палаты. В тёмной рубашке, поверх которой был надет простой дорожный камзол, непривычный для главы рода, привыкшего появляться перед людьми в знаках власти. Но власть всё равно была при нём. В плечах, в прямой спине, в том, как он остановился у порога и сначала оглядел зал, потом меня, потом документы на столе.

На лице у него лежала усталость.

Не та красивая усталость мужчины после сложного Совета, которую раньше я принимала как знак ответственности. Другая. Тяжёлая, сдержанная, с тенью у глаз и жёсткой линией рта. Он уже что-то видел в Палате. Или не видел того, что рассчитывал увидеть.

— Ты пришёл один, — сказала я.

— Ты просила.

— Раньше мои просьбы не имели такой силы.

Он не отвёл взгляд.

— Раньше я был уверен, что знаю, что происходит.

— А теперь?

Он посмотрел на документы.

— Теперь хочу увидеть.

Ни «верю». Ни «прости». Ни «объясни». Это было лучше. Слово «верю» сейчас прозвучало бы слишком дешёво после месяцев, когда он не верил ничему, кроме чужих бумаг. «Прости» было бы ещё хуже, потому что у меня не было в руках такой милости. А «объясни» снова поставило бы меня перед ним как женщину, обязанную доказать очевидное.

Я указала на стул напротив.

— Садись.

Он сел.

Не сразу. На мгновение задержался, словно за годы брака не привык, что я указываю ему место. Потом всё же опустился на стул. Я осталась стоять. Не для власти над ним. Просто если сяду, между нами станет слишком похоже на прежние вечера, когда мы разбирали вместе письма и родовые приглашения. Я не хотела, чтобы память смягчала этот стол.

— Это отчёт Палаты, который ты видел? — спросила я, кладя перед ним первый лист.

Дарион взял документ.

Его пальцы, сильные, уверенные, привычные к мечу, печатям и драконьей власти, на бумаге выглядели чужими. Он пробежал взглядом первые строки, затем задержался на дате. Лицо его не изменилось, но я увидела, как напряглась шея.

— Да, — сказал он. — Такой же текст был в деле, которое мне передали.

— Читай вслух не надо. Я уже знаю, какой женщиной меня там сделали.

Он поднял взгляд.

— Таисса…

— Нет. Сейчас документы.

Он замолчал и вернулся к листу.

Я смотрела, как он читает. Сначала быстро, потому что уже видел подобные строки. Потом медленнее. На фразе «добровольно признала себя временной супругой без права вмешательства в решения рода» его пальцы сжались. У поддельной подписи он задержался дольше всего.

— Это твоя подпись, — сказал он.

Не утверждение. Проверка.

Я достала из тайника старую табличку с девичьим росчерком, но не отдала ему. Только положила рядом, чтобы он видел различие.

— Похожа. Но не моя. Посмотри на «Г» в Грант.

Он наклонился ближе.

Я видела момент, когда он заметил.

В его лице что-то дрогнуло, затем закрылось. Не сомнение — удар по памяти. Дарион помнил мою подпись. Он подписывал со мной десятки бумаг, приглашений, ведомостей дома. Помнил, наверное, как однажды смеялся над открытым крылом в букве, которую сам же заметил. И теперь эта маленькая деталь, настолько домашняя, почти нежная, стояла против поддельного документа сильнее громких обвинений.

— Ты изменила росчерк после свадьбы, — произнёс он.

— Ты сам сказал, что моя «Г» похожа на открытое крыло.

Он закрыл глаза на мгновение.

Вот он, удар памяти. Не от колокола. Не от магии. От собственной фразы, которую он не мог списать на Брана.

— Я помню, — сказал он.

— В отчёте подпись старая. Девичья. Так я подписывалась до брака, когда ещё не было имени Грант. Тот, кто подделывал, взял старый образец.

Он молчал.

— Теперь второй документ.

Я положила перед ним городской протокол.

Дарион взял лист осторожнее. На этот раз не как бумагу, которую нужно проверить, а как предмет, способный изменить уже прочитанное. Он увидел дату. Заголовок. Строку о несостоявшемся слушании. Отсутствие подтверждения вручения. Потом его взгляд дошёл до печати Брана.

Тишина в комнате стала плотной.

Огонь в очаге потрескивал, где-то за стеной шуршала лента, Оринт в боковом проходе не двигался. Я стояла напротив Дариона и смотрела, как он встречается не со мной, а с собственным выбором.

— Откуда это? — спросил он.

Не тот вопрос.

Но пока ещё не самый страшный.

— Из городского архива. Сава Рейн принесла копию.

— Архивистка?

— Да.

— Она могла ошибиться?

Я медленно выпрямилась.

Он понял, что сказал, ещё до моего ответа. По лицу было видно. Но слово уже вышло. И снова первым движением стала не вера мне, не гнев на подделку, а попытка найти щель в доказательстве.

— Конечно, — сказала я. — Архивистка могла ошибиться. Колокольня могла ошибиться. Моя память могла ошибиться. Буква в подписи могла сама стать другой. Только Бран Рихтер, Кассара Норт и бумаги, которые сделали меня виновной, почему-то всегда у тебя были безупречны.

Он отложил городской протокол.

— Я не это хотел сказать.

— Но сказал именно это.

— Таисса, я пытаюсь понять, как дело могло пройти через два архива с разными записями.

— Нет, Дарион. Ты пытаешься найти объяснение, при котором тебе не придётся признать, что ты поверил лжи, потому что она была удобнее моего голоса.

Он поднялся.

Я не отступила.

Между нами был стол, документы и кольцо. Хорошо. Пусть будут.

— Я искал тебя тогда, — сказал он глухо.

— Когда?

— После закрытого слушания. Мне сказали, ты просила не беспокоить тебя разговором о родовых делах. Что ты устала от давления. Что хочешь сохранить только имя и отдельное положение.

Я смотрела на него, и во мне уже не было прежней горячей вспышки. Она выгорела. Осталось ясное, холодное место, где боль становилась словами.

— Кто сказал?

Он задержал дыхание.

— Бран передал заключение. Кассара… — он запнулся, и это запинание было ответом до конца фразы, — Кассара сказала, что видела тебя в Палате в тот день.

Комната словно сдвинулась вокруг меня.

— Она видела меня?

— Так сказала.

— Где?

— У бокового входа в зал закрытых слушаний.

Я усмехнулась. Без радости, без силы, но с такой горечью, что Дарион опустил взгляд.

— В тот день я ждала тебя к ужину. Мне принесли записку, что ты в Совете. Я сидела за столом одна. Потом пошла к тебе в кабинет, и управляющий сказал, что лорд Грант не принимает даже жену. Я написала письмо. Первое из тех, что потом возвращались нераспечатанными. Если Кассара видела меня в Палате, значит, видела не меня.

Он стоял неподвижно.

— Почему ты раньше не сказала? — спросил он.