— Вам поверят?

Сава впервые улыбнулась чуть заметнее.

— Конечно нет. Но архивисты редко вызывают доверие у людей, которые боятся документов. Это взаимно.

Она снова стала серьёзной, взяла перчатки, но не надела.

— Леди Орвен-Грант, я не ваша подруга. Пока нет. Я не буду говорить вам, что всё закончится хорошо. Если Бран поймёт, что городской протокол у вас, он ударит не сразу. Сначала поставит под сомнение источник. Потом — меня. Потом — ваше право читать такие документы. Потом — Оринта и саму колокольню. У него в руках не только печати. У него люди, привычки родов и страх перед тем, что равные клятвы могут вернуться.

— Почему они так боятся этих клятв?

Сава посмотрела на документы.

— Потому что равная клятва делает жену не украшением союза, а стороной договора. С ней нельзя просто договориться через мужа. Её нельзя вычеркнуть одним решением рода. Если она говорит, книга обязана слушать. Для многих домов это хуже скандала.

Я вспомнила ленту на первом ярусе. Голос Дариона в ней, ещё молодой, сильный, уверенный: «Если мой род потребует её молчания, моя клятва будет стоять рядом с её голосом».

Моя клятва будет стоять рядом.

Вчера он стоял рядом с Кассарой.

Я закрыла глаза на миг, но не для того, чтобы спрятаться от боли. Просто чтобы выдержать её без лишних слов.

— Я не отдам документы, — сказала я. — Ни Брану, ни Дариону, ни Палате.

— Тогда спрячьте один здесь, другой держите при себе, — посоветовал Оринт.

— Где здесь?

Старик подошёл к очагу в комнате хранителя и нажал на тёмный камень у основания. Я услышала сухой щелчок. Один из кирпичей подался наружу, открывая узкую нишу. Внутри лежали старые ленты, несколько печатных пластин и маленькая деревянная коробка.

— Тайник? — спросила я.

— Память любит щели, — ответил Оринт.

Сава хмыкнула.

— А Оринт любит отвечать так, чтобы человек пожалел о вопросе.

Я впервые за утро почти улыбнулась. Ненадолго. Но это короткое движение губ напомнило мне, что я всё ещё жива не только для боли.

Мы решили оставить в тайнике копию Палаты с поддельной подписью, а городской протокол я спрятала под внутренний слой платья, рядом с кольцом. Сава помогла закрепить лист так, чтобы он не выпал при движении. Её руки были аккуратны, деловиты. Она не касалась меня лишний раз, не произносила слов поддержки, но в каждом движении было уважение к тому, что я сама должна выбрать, как нести свою правду.

Когда она закончила, за окном комната стала светлее. День вошёл в колокольню полностью. Пыль уже не казалась ночной, страшной; она лежала на полках, столе, книгах, как след долгого запустения, которое можно было разбирать руками. Я оглядела комнату хранителя — ставня, подвязанная моим поясом, ящики, раскрытые шкафы, папки, ленты. Вчера ночью это место было убежищем. Сегодня становилось рабочей комнатой.

Моей первой комнатой после дома Грантов, где мне не нужно было спрашивать разрешения, чтобы говорить.

— Я отправлю Дариону записку, — сказала я.

Оринт взглянул на меня.

— С какими словами?

Я взяла со стола обрывок чистой бумаги, старое перо и на мгновение задумалась. Хотелось написать многое. «Ты должен это увидеть». «Я не подписывала». «Ты поверил лжи». «Приходи один, если в тебе осталось хоть что-то от мужчины, который дал мне клятву». Но каждое лишнее слово могло стать для него не вызовом, а поводом готовиться, защищаться, ставить стену.

Я написала коротко:

«У меня есть два документа о дне, после которого ты перестал меня слышать. Приходи к колокольне к закату. Один. Таисса».

Посмотрела на строку и поставила вторую точку после имени. Не Орвен-Грант. Не жена. Просто Таисса.

Сава прочла через моё плечо.

— Хорошо. Не просите, не обвиняете, не объясняетесь.

— А хочется.

— Знаю.

Она сказала это так просто, что я поверила: знает.

Оринт взял записку.

— Передам через мальчишку с северного рынка. Палатские стражи читают печати и родовые послания. На грязные записки с рынка смотрят хуже.

— У вас есть мальчишка с рынка?

— У колокольни есть долги в разных местах.

Я не стала спрашивать, что это значит. Некоторые ответы Оринта требовали отдельной ночи и, вероятно, отдельной лестницы.

Сава ушла до полудня. Перед уходом она остановилась у двери и обернулась.

— Леди Орвен-Грант.

— Да?

— Когда Дарион придёт, не отдавайте ему право быть первым раненым в этой комнате.

Я не сразу поняла.

Сава пояснила:

— Мужчины вроде него, когда узнают, что их обманули, часто начинают страдать так, словно главная боль случилась с ними. Не позволяйте этому заслонить вас. Подделали вашу подпись. Стереть пытались ваше имя. Молчать заставили вас.

Я смотрела на неё и чувствовала, как эти слова входят глубже, чем многие утешения.

— Я запомню.

— Запомнить мало. Придётся удержать, когда он посмотрит на вас так, как раньше.

После этого она вышла, и дверь колокольни закрылась за ней.

День тянулся долго.

Я не спала, хотя Оринт велел хотя бы час посидеть с закрытыми глазами. Вместо этого мы продолжали разбирать комнату записей. Не всё подряд, а то, что могло касаться начала зимы и рода Грантов. Работа была медленной, пыльной и злой. Шкафы не открывались, полки крошились под руками, старые завязки на папках рвались, стоило потянуть. Я снимала покрывала, вытряхивала их у двери, кашляла от пыли, поправляла ставню, когда ветер снова пытался вырвать её из окна.

Каждая мелочь держала меня в теле.

Если бы я сидела у очага и ждала Дариона, я бы раз за разом прокручивала будущий разговор, подбирая ответы, которые потом всё равно оказались бы не теми. А так я открывала ящики, сортировала ленты, находила в углах обломки печатей и складывала повреждённые дела в отдельную стопку. Бытовая работа не успокаивала, но не давала боли стать хозяйкой комнаты.

В одном ящике я нашла старую табличку с моим именем. Не полным — «Таисса Орвен». Девичья запись, подготовленная, видимо, ещё до свадьбы. На обратной стороне было нацарапано: «равн. запрос». Я показала Оринту.

— Что это?

Он взял табличку, поднёс к фонарю и нахмурился.

— Запрос на равную форму обряда. Его подают до свадьбы. Обычно глава рода.

— Дарион?

— Скорее всего.

— Значит, он не просто произнёс слова. Он заранее запросил такую клятву?

— Похоже на то.

Я села на край стула, потому что ноги вдруг стали ватными.

Это меняло многое. Не оправдывало его. Нет. Но показывало, что равная клятва не была случайным порывом в свадебном зале. Дарион когда-то сделал шаг к ней заранее. Знал ли он последствия? Понимал ли, что именно просит? Или ему объяснили одно, а внесли другое? Неважно. Важно было то, что позже кто-то сделал всё, чтобы этот запрос исчез из нашей жизни.

— Почему он мог забыть? — спросила я.

Оринт положил табличку на стол.

— Люди забывают не только то, что с ними сделали. Иногда то, что сделали они сами, если рядом слишком долго стоят те, кто объясняет им их поступки удобнее.

— Бран.

— Бран. Совет рода. Кассара. Собственная гордость. У забывчивости редко один помощник.

Я убрала табличку к документам. Её я Дариону пока показывать не собиралась. Двух протоколов для первого разговора хватит. Если выложить всё сразу, он утонет в деталях или ухватится за любую, чтобы не смотреть в главное.

Главное было простым: меня не было на слушании. Подпись подделали. Бран знал.

К закату колокольня изменилась.

Свет входил через верхние окна медью, ложился на ленты, делал их не такими выцветшими. В главном зале я снова развела огонь. Не потому, что было холодно, хотя вечерний воздух уже тянул сыростью от северной стены. Просто мне нужен был свет у стола, где должны были лежать документы. Я протёрла стол влажной тканью, убрала лишние бумаги, оставила только две копии: палатовский отчёт и городской протокол. Рядом положила брачное кольцо. Не как просьбу. Как третий свидетель.