По шкале от нуля до десяти моя оплошность тянет едва ли на троечку. А вот эмоции Александра — на все десять баллов из десяти возможных. В его взгляде такой огонь, что я чувствую жар на коже. Он готов сжечь меня дотла, развеять пепел по этому мраморному полу.

Я нервно сглатываю, делаю шаг назад, почти по колено вступая в лужу. Близкий контакт с разъярённым боссом мне сейчас совсем не нужен. Особенно когда я выгляжу как вылезший из стиральной машины ёжик.

— Я уволена? — щурюсь на Александра, потому что он продолжает молчать. Стоит неподвижно, только дышит тяжело, и капли воды медленно стекают с его подбородка на галстук.

— Нет! — отрезает он. Коротко. Чётко. Даже слишком громко для тишины этого дома.

И затем, не сводя с меня ледяного взгляда, демонстративно скидывает пиджак с плеч. Одним движением он подхватывает за воротник, стягивает, отбрасывает в сторону. Это сделано так красиво и виртуозно, с такой ленивой грацией хищника, что я невольно засматриваюсь. Застываю, как дурочка. Рот приоткрыла, не хватает ещё слюну пустить.

— Почистить! — мужчина подбирает мокрый пиджак с пола и кидает мне в руки. Тяжёлая, промокшая ткань шлёпается на мои ладони. — И не убейся, пока меня дома не будет!

Он обходит меня с правой стороны, и я чувствую запах его парфюма, смешанный с мокрой шерстью и мыльной пеной, — и быстрым шагом уходит вглубь коридора. Добавляет, не оборачиваясь:

— И убери этот катаклизм!

Я остаюсь стоять посреди лужи, прижимая к груди испорченный пиджак босса, и думаю: «Эх, если бы я могла контролировать свои неудачи... Но они явно живут своей жизнью».

***

Вечер. Я завершала уборку в спальне Александра. С утра разлитое я уже отмыла — ценой трёх часов рабского труда и больной поясницы. Пиджак замочила в холодной воде с содой, как учила бабушка, и повесил сушиться на плечики. Теперь добралась до логова самого хозяина.

Спальня оказалась великолепна. Настоящая мужская пещера, но с претензией: тёмно-синие стены, приглушённый свет бра, огромное окно во всю стену с видом на ночной сад. И, конечно, гигантская кровать посреди комнаты. Кровать-монстр, кровать-утопия.

Когда лежишь на ней, то чувствуешь себя так, будто проваливаешься в мягкое, чуть прохладное облако. Нежное, легкое, воздушное и при этом упругое. Простыня — не простыня, а шёлковый поцелуй. Пододеяльник пахнет чем-то свежим, вроде морского бриза и хлопкового поля.

Я не удержалась.

Сначала просто провела ладонью, и рука утонула в ворсе покрывала. Потом села. Потом, оглянувшись и убедившись, что Александра нет и в ближайшие пару часов не предвидится, я насладилась этой кроватью вдоволь: попрыгала на ней, как в детстве (пружины даже не скрипнули), посидела скрестив ноги, разглядывая комнату с высоты, и наконец позволила себе рухнуть на спину, раскинув руки и ноги в стороны.

И тут я увидела.

Потолок здесь был зеркальным. Во всю площадь. Мягкий, чуть тонированный, без единой пылинки. И в этом зеркале сейчас отражалась я: растрёпанная, с влажной тряпкой в одной руке и с баллончиком чистящего средства — в другой, с красным лицом и глупой блаженной улыбкой.

Интересно, для чего ему такое оригинальное интерьерное решение? Зеркала над кроватью... Я представила на мгновение, и тут же выкинула эту картинку из головы, залившись краской от корней волос до пяток. Мысль была совершенно неподобающая.

— Не понял! — рявкает голос от двери.

Я подскакиваю на кровати, как ужаленная. Тряпка летит в сторону, баллончик со звоном катится под кровать.

— Я... Я...

Александр стоит на пороге. Скрестив руки на груди, в свежей рубашке (слава богу, сухой). Но глаза, его глаза обещают медленную и мучительную казнь.

— Ты какого хрена в моей постели, куколка?

Александр .

Освободился раньше обычного, потому что отменили поставку «товара». Всему виной грёбаные люди Макса: зассали переходить таможню в положенное время. Я ещё спрошу с него за понесённые убытки, пусть только попробует отмазаться.

Захожу в комнату — злой, как собака. Кулаки сжаты, челюсть сводит от напряжения. Закатываю рукава по локоть, собираюсь идти в ванную, смыть с себя эту дорожную пыль, как взгляд падает на постель. Расправленную. Мою. В которой развалилась Костя.

Она лежит в моей кровати, будто королева всего мира. Руки вдоль тела, глаза в потолок — сто процентов задаётся вопросом, на хрена зеркала здесь оказались. Если не маленькая, должна понимать: спать в хозяйских покоях — табу для горничной.

Хмыкаю себе под нос, а потом резко подаю голос. Она вздрагивает.

Между нами завязывается какой-то нелепый диалог, где виноватым почему-то остаюсь я. Её глаза округляются, она что-то лепечет про недоразумение, но в каждом её слове сквозит: «Вы сами виноваты, что зашли не вовремя».

Меня это чертовски не устраивает. Поэтому я поворачиваюсь к двери, не спеша, с расстановкой, прокручиваю ключ, замок щёлкает, и комната становится запертой.

— Что… что вы сделали? — голос у неё срывается на писк. — Я уже ухожу, простите! Больше такого не повторится!

Девушка блеет передо мной, но я уже ничего не слышу. Потому что взгляд снова падает на её открытое декольте.

Какого хрена на работе такой вырез? Ууу, блядь!

Мысленно ругаюсь всеми матами, какие знаю, потому что член в штанах мгновенно активировался — налился, дёрнулся, начал проситься на свободу. Я ещё и не прикоснулся к ней, а уже стою, как малолетний идиот в пубертат.

Девчонка спрыгивает с кровати, пружины жалобно скрипят, быстро засовывает ноги в тапки и несётся сломя голову к выходу. Но путь ей преграждаю я.

Моя массивная грудь, словно стена. Она впечатывается в неё лбом со всего маху, я чувствую толчок, даже дыхание у неё перехватывает. Потом она медленно поднимает голову вверх, чтобы посмотреть: злюсь ли я ещё?

А у меня сейчас только одна эмоция — похоть. Меня как пацана-подростка повело, как только её увидел. Фигуркой — лоза, а лицом — ягодка. Прелесть, а не девушка. Хочу её — жуть как, аж яйца звенят. В паху туго, тесно, каждое движение отдаётся пульсацией.

Сглатываю, наклоняюсь к ней ближе, и голос выходит хриплым, будто я только что курил сто сигар одновременно:

— Почему не переоделась в форму?

— То есть? — она хлопает пушистыми ресницами, искренне не понимая. — У меня есть спецодежда?

Господи, она же договор читала сто лет и один хрен ничего не знает. Для каких целей я её нанял? Ах да! Симпатичная она, а я таких просто так не отпускаю. Это же очевидно.

Подаюсь назад, чтобы она ненароком не прижалась слишком сильно и не почувствовала, что творится у меня в штанах.

— Тебе должны были выдать униформу. Лариса за это отвечает.

— Здесь ещё кто-то, кроме меня? — она оглядывается по сторонам, будто надеется увидеть толпу.

— Естественно. Этот особняк круглосуточно находится в руках персонала. Или ты думаешь, пыль здесь волшебным образом вытирается и посуда сама моется?

— Но я никого не видела…

— Потому что они профессионалы своего дела, — цежу сквозь зубы, — и не спят в хозяйской кровати. В отличие от некоторых.

Намекаю на её грубую ошибку. Она опускает взгляд, дует пухлые губы — такой виноватый вид, от которого у нормального мужика всё переворачивается.

— Простите…

А я прекрасно понимаю: это обычная женская манипуляция. Сейчас надует губки, похлопает ресницами — и всё, а ты уже готов простить ей любую глупость. Но нет, я не поведусь.

— В этом доме есть слуга для всего, — говорю медленно, делая шаг вперёд. — Постирать вещи, заправить кровать, приготовить завтрак, обед и ужин. Даже если я захочу, мне задницу подотрут, потому что здесь за всё платится.

Я знаю, какой вопрос сейчас сорвётся с её губ. Она слишком предсказуема для той, кто пытается строить из себя недотрогу.

— А я тогда для чего здесь? — она поднимает лицо, и у неё такая невинная мордашка, будто она правда верит в мои прошлые слова о том, что молодые бабы мне неинтересны.