А держали они, надо думать, заслон. Где-то там, впереди, на сухой гриве посуше нашей или у тихой переправы через речку, на единственном нашем пути на юг сидел сейчас германец — не случайный, заплутавший секрет, а заслон, поставленный нарочно, с умом, чтобы добивать выходящих из мешка на последнем их шаге к спасению, когда сил уже нет вовсе. Так бы и я сам сделал на их месте, не иначе, и они, надо полагать, не глупее меня, своё дело знают. Через этот заслон нам предстояло пройти, никуда не деться, потому что иного пути на юг не было и не будет, а такое, известно, даром, без крови, не проходят. Я не говорил об этом ни Сороке, ни чуткому Зотову, ни тем паче спящим вповалку людям. Пусть спят покуда, пусть. О завтрашнем заслоне довольно знать одному мне; на то командир и поставлен над ними, чтобы знать загодя то, чего остальным до поры лучше не знать вовсе, и нести это знание одному, молча, как несут за пазухой чужие часы.

Шли мы с раннего утра, лесом, по сырой просеке, и к полудню отряд растянулся на добрую версту и устал так, как устают не за один переход: люди брели, повесив головы и глядя только под ноги, винтовки несли как попало — на ремне, наперевес, за ствол волоком, кто как привык и кому как стало уже всё равно. Я остановил голову отряда на краю просеки, у поваленной замшелой сосны, через которую переступали один за другим, и негромко, через унтеров, передал по цепи назад: костров не разводить, котелками не бренчать, голоса не подымать. Мы стояли не в тылу и не на отдыхе, а в самой глотке мешка, который день за днём смыкался за нашими спинами, и любой неосторожный звук в этом стоячем лесу мог обойтись нам всем дороже, чем целый день боя.

Сороку с двумя я выслал вперёд, как высылал перед каждым тёмным поворотом этой дороги, и он вернулся скорее обычного. По лицу его — против всегдашнего обыкновения серьёзному, без той хитрой искры в прищуре, — мне стало понятно раньше всяких слов: нашли, и нашли худое. Германец сидел на сухой песчаной гряде поперёк самого нашего пути — там, где лес наконец расступался и единственная торная дорога на юг втягивалась в узкую горловину меж двумя болотами. Иначе на юг было не выйти никак: справа стыла бездонная топь, слева стыла такая же топь, обе чёрные, гиблые, затянутые ряской, а посерёдке тянулась эта сухая грива, и на ней, по самому гребню, перерезав нам единственную живую жилу, окопался он.

Я подобрался к самой опушке на локтях, лёг за вывороченный комель и долго, не торопясь, читал гряду в бинокль. Окуляры запотевали от частого дыхания, мутнели, и я обтирал их о рукав и принимался смотреть снова, кусок за куском, как читают трудную страницу. Гряда лежала передо мной открытая до последней складки: рыжая полоса свежевыброшенной земли по гребню — бруствер, ещё тёмный, не обсохший на солнце; за ним то там, то здесь высовывались и снова ныряли вниз серые тульи касок. Германец рыл недавно и рыл наспех, под нашим, верно, носом, но рыл, как рыл бы человек, твёрдо знающий, зачем и как: окоп шёл по самому гребню, в полный профиль, с короткими ходами сообщения, уводящими в тыл ската. Два пулемёта он развёл по флангам и свёл их секторы так, что узкая наша горловина простреливалась накрест, в два косых огня, и всякий, кто сунулся бы в неё в лоб, по-уставному, плотной цепью, лёг бы весь, не дойдя и до середины. Эти два пулемёта я выискивал глазами дольше всего — и нашёл оба: по едва приметным тёмным щёлкам щитков, по примятой и сбитой перед ними траве, по тому, что именно отсюда обзор ложился вернее всего, и по тому, наконец, куда поставил бы их я сам, доведись мне держать эту гриву. Германец знал своё ремесло туго, ничуть не хуже моего. Он сел тут нарочно, выбрал место с толком и ждал — спокойный, отдохнувший, сытый, окопавшийся по уму, со свежими лентами в коробах и со всем неторопливым терпением того, за кем сила.

Я считал его силы и прикидывал его огонь отрешённо и точно, как считает приходо-расход человек, которому в этих столбцах значатся не рубли, а живые люди. Окопов по гребню набиралось на роту, может, и поболее. Подходы к гряде лежали голые, выметенные, открытые до самого бруствера — ни ложбинки, ни кустика, ни мёртвого клочка, за которым укрыться хоть на вздох. Одно только было доброе во всём этом нерадостном раскладе: проволоку германец натянуть либо не успел, либо не стал — то ли времени не дали, то ли понадеялся на пулемёты. Без проволоки штык хоть как-нибудь, да достанет до окопа; с проволокой нас перевешали бы всех на подступах, на голом скате, и тогда и говорить было бы не о чем. Числом мы его перевешивали втрое: без малого четыре сотни штыков против неполной роты. Да только число в этой горловине, под косым перекрёстным огнём, обращалось не в подспорье, а в прямую беду: чем гуще полезешь — тем гуще и ляжешь, тем щедрее накормишь его пулемёты. Брать тут надо было не числом, а манёвром, обходом, головой. Устав на сей счёт держался иного мнения и велел бы валить в лоб, плотной цепью, как на смотру; да только устав сочиняли в тиши, где никакой пулемёт через канцелярский стол не достаёт, — а потому спорить с ним было тут не время и не с кем. И всё равно платить кровью, потому что иного способа взять окопанного и готового врага на войне покуда не выдумали.

Обхода я искал глазами добрых полчаса, упрямо, не желая верить, что его нет, и ощупывал взглядом каждую складку, каждый куст, каждую кочку по топким краям обоих болот, по сто раз возвращаясь к тем местам, где обход хоть как-то напрашивался. Нет обхода. Топь не пускала никого: сунься в неё с четырьмя сотнями да с обозом раненых — засосёт вернее всякой пули, тихо, без выстрела и без славы, и поминай как звали. Оставалась одна горловина. Один путь — в лоб, через гряду, через эти два бьющих накрест пулемёта.

А значит, надо было брать заслон, и брать нынче же, засветло. Иного не дано. Сидеть в лесу и ждать у моря погоды значило одно: ждать, покуда германец спокойно подтянет с тыла ещё сил и не торопясь, по-хозяйски додавит нас — голодных, выбитых, без патронов, с полусотней раненых на руках. Прорыв давал хоть узкую щель, хоть тень надежды на тот берег, — и я выбрал прорыв и стал складывать в голове атаку, холодно, по косточкам, подробно, как складывал всегда. Только складывалось скверно, через силу. Считать наперёд чужую кровь — ту, что выдадут тебе под расписку, а спросят с тебя же потом и сполна, — к этому в прежнем моём ремесле не приучали никого; своя обходилась дешевле и спрашивалась легче. В тёплой избе для такого счёта, надо думать, и слово сыскали бы погладче — «потери ожидаемые», скажем, — и подшили бы к делу одной чистой строкой; да только эти ожидаемые потери пойдут сейчас на гряду своими ногами, и фамилии у них покуда живые.

Я собрал старших — Зотова, Сороку, унтеров, — присел на корточки в палой хвое и обломанным прутиком начертил им прямо на голой земле гряду, болото с обеих сторон, горловину посерёдке и оба германских пулемёта двумя крестиками по краям. Унтеры сгрудились над чертежом плотным кольцом, заслоняя его плечами и спинами от ветра, дышали в затылок друг другу и молчали. Замысел я выложил коротко, без лишних слов: оба наших пулемёта развести по флангам и давить ими германские, не давать им поднять головы; гранатчиков, отобрав покрепче, послать ползком к самым окопам; а главную силу повести не в горловину, не в лоб на огонь, а вбок, в обход правым краем, по самой топкой кромке болота, там, где германец нас меньше всего ждёт и где у него на скате почти нет окопов. Зотов выслушал до конца, поскрёб ногтем щетину на скуле и сказал всего три слова:

— Дорого встанет, вашбродие.

Не возразил — прикинул на глаз цену, как мастеровой прикидывает на глаз тяжёлую, неподъёмную работу, за которую всё одно браться.