— Что? Какому вестнику?

— Старые идеалы пошатнулись, а людям хочется во что-то верить... Может быть, в прелестную юную ведьму, пережившую трагедию, но выстоявшую и не потерявшую веру в справедливость?

Лилея нахмурилась, чувствуя, что упускает какую-то ниточку. Карицкий обнял её за плечи и заглянул в глаза:

— Ты станешь для людей этим новым идеалом. Поверь мне! Я знаю, что говорю.

Ш-ш-ш! Хлоп!.. Вспышка на мгновение ослепила глаза. Ведьма сморгнула выступившие от яркого света слёзы. Эти новомодные штучки, позволяющие получить изображение любого человека, восхищали и раздражали одновременно. Столичный репортёр закинул ногу на ногу, придирчиво разглядывая девушку в строгой ученической форме.

— Начнём? Вы готовы?

Та кивнула:

— Слушаю вас.

И понеслось, хотя Лилея настроилась и многих вопросов ждала.

— …Что вы чувствуете после освобождения Лаурина Дамаскинского?

— Я всегда верила в невиновность моего отца и рада, что правосудие восторжествовало.

Где-то в приоткрытых дверях она заметила фигуру директора. Карицкий не оставил её одну и держался неподалёку.

— …Будете ли вы подавать иск на торговый дом «Купоньи зелья»? Ведь они много лет зарабатывали на патентах зельевара Дамаскинского?

— Деньги не вернут мне время, которое я могла провести со своими родителями.

Девушка заметила одобрительный кивок Гордея.

— …Как вам жилось эти годы? Понятно, что трудно, но... Расскажите подробнее!

Дамаскинская недобро усмехнулась столичному франту:

— А вы сами попробуйте. Переоденьтесь в бедную одежду и пройдитесь без денег там, где вас никто не знает. Почувствуйте, каково это: когда сквозь тебя смотрят, словно ты невидимка.

Маг заёрзал. А Карицкий чуть нахмурился и покачал головой: мол, не перегибай!

— …Что вы скажите отцу при встрече?

— А вот это уже, простите, не ваше дело!

Из тюрьмы Лаурина Дамаскинского доставили в Баранганский ковен, чтобы принести извинения и восстановить в магическом круге. Там его и ждала Лилея. Они встретились в холле пустого дворца, по сути уже чужие друг другу люди. Для ведьмаков шесть лет — слишком большой срок, чтобы сохранить привязанность. Тем не менее девушка обняла отца.

— Я рада видеть тебя.

Лаурин Дамаскинский походил на собственную тень. Нет, физически он и раньше был худощавым, но что-то в осанке, во взгляде кричало: это уже не тот человек, что был раньше.

— Прости… Прости, моя девочка, что допустил это.

Лилея покачала головой:

— Не тебе нужно каяться.

Когда отец попросил сопроводить его в Зорну, ведьма не удивилась. Она уже догадалась, что сломало Дамаскинского — известие о смерти жены. Он смог пережить всё: предательство хорошего знакомого, подбросившего ему жертвенную кровь, арест, тюрьму — но не потерю любимой женщины. Глядя в потухшие глаза отца, Лилея почему-то вспомнила о лебединых парах, когда оставшийся одиноким партнёр добровольно уходил за умершим. А может, такие мысли появились из-за кладбища. В зеленеющей роще было тихо и пусто, никто не знал о возвращении Дамаскинских. Лаурин отчаянным взглядом смерил тонкое деревце.

— Какое большое… Сколько же лет прошло!

— Шесть.

Ведьмак зажмурился, а девушка вздрогнула от того, сколько морщин появилось на его лице.

Какое-то время они сидели рядом на скамейке в тени соседнего дерева. Разговор получался рваным, однобоким. Лилея с грустью понимала, что больше не может довериться отцу, не потому, что боится обмана, а потому что не чувствует его своим. Поэтому не рассказала ни о причинах, побудивших поступить в Стародворскую школу, ни о наследстве Иляны Рошки. Всё в общих, обтекаемых фразах. Лишь слова о готовности помочь и поддержать были искренними, от чистого сердца. Просидев около часа, ведьмаки засобирались домой.

— Что ты будешь делать сейчас? — спросила девушка. — Дом тебе вернули?

— Вернули. Но я не хочу здесь жить… Слишком много воспоминаний!

— Понимаю, — она взяла отца за руку.

— Хочу туда, где тепло, — вдруг улыбнулся мужчина.

И Лилея снова понятливо кивнула. Своё наказание Дамаскинский отбывал в шахтах Дамн Мохолонг. Из-за тяжёлых условий там всегда не хватало рабочих рук, а менсах требовался многим странам. Поэтому на север отправляли всех «смертников».

— Значит, полетишь к морю?

— Может быть.

— Чем будешь заниматься? Вернёшься к зельеварению?

— Нет, — он мотнул головой. — Не сейчас точно.

Лилея помогала отцу всё время, что он находился в Зорне: пока продавал старый дом, пока перебирался на юг. Так она чувствовала себя хоть немного нужной ему. Дамаскинские расстались тепло, но явно с облегчением.

— Как бы ни было печально, ваше время прошло, — сказал на это Карицкий. — Ты давно идёшь своей дорогой, а он… У него сейчас, по сути, начинается новая жизнь. И тебе там — увы! — нет места.

Когда отец улетел, Лилея совершенно спокойно перечислила Гордею Карицкому указанную сумму, хотя цифра вышла большая. Денег не было жалко абсолютно. Отец оставался отцом, даже если сейчас жил далеко. Девушка помнила его заботу, советы и была благодарна за счастливое детство, полное радости и душевного тепла. Да, обычно разрыв родительско-детской связи у ведьмаков проходил мягче, но тут уж ничего не поделаешь: прошлое не изменишь.

Оставшихся денег Дамаскинской хватило бы на основательный ремонт дома, но было ещё одно дело, на которое она собиралась потратить свалившееся наследство — месть Фролу Полянскому. Прошло много лет, боль ушла, и рана зажила, но шрамы остались. Ведьма помнила, и не для того чтобы лишний раз пожалеть себя (это случалось крайне редко), а для того, чтобы отомстить.

Пока Карицкий, используя свои связи, занимался делом Лаурина Дамаскинского, Лилея думала, как поквитаться с Полянским. И с этим неожиданно помог Жюст Атталь.

Летним вечером ведьмаки сидели в беседке, болтая о том о сём.

— Я прошение в ковен подала. На третий круг силы, — призналась девушка.

— Пройдёшь, — заверил сосед, доставая из кармана сигареты.

В синем бархатном небе мерцали звёзды, серпики лун застенчиво выглядывали из-за проплывающих облаков. Неожиданно послышался звонкий смех и голоса, по улице пробежала стайка молоденьких ведьмочек.

— К Лите готовятся, — догадалась Лилея.

— Сходим?

— Нет.

Мужчина криво усмехнулся и искоса глянул на соседку:

— Кто так обидел тебя? Ты боишься веселиться, всегда в чёрном...

Он не договорил, потому что девушка поднялась, не желая продолжать неприятную беседу.

— А может, мне просто нравится этот цвет.

Однако сегодня Атталь не стал молчать, решив разобраться с тайнами, и в спину ведьмы полетело:

— В Зорне до сих пор вспоминают ту грозу.

Дамаскинская медленно повернулась и впилась в его лицо немигающим взглядом. Воздух вокруг завибрировал от напряжения. Но мужчина только хмыкнул:

— Разгони тучи, Лилея. Я не боюсь.

Она склонила голову набок и скептически усмехнулась. Жюст спокойно прикурил сигарету.

— Боятся те, кому есть что терять, а мне — нечего!

Дамаскинская неспешно вернулась в беседку и скрестила руки на груди.

— А как же жизнь? Разве она не самое ценное, что у нас есть?

Мужчина пожал плечами:

— Когда знаешь, что впереди — перерождение, волей-неволей надеешься на лучшую версию. И тогда ценность нынешней сильно падает.

— Чем же тебя не устраивает твоя жизнь?

Атталь выпустил струйку дыма.

— Разговор не обо мне.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, словно бились взглядами, и Лилея уступила первой.

— А тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело?

— Не кажется. Хочешь ты того или нет, но я привязался к тебе. А свои слабые места я предпочитаю хорошо знать и прикрывать.

Ведьма присела напротив.

— Кто тебе рассказал?

Мужчина снова затянулся, и в сумерках кончик сигареты опасно заалел.