Отношения у Луначарского с женой, помогавшей ему в делах и занимавшейся в Наркомпросе вопросами дошкольного образования и устройством детских садов, были, казалось бы, ровными и безоблачными, а что касается сына, то его нарком любил «без памяти», всегда занимаясь его воспитанием и образованием. Однако все довольно неожиданно рухнуло, значит, в отношениях мужа и жены не все было так радужно. Публикуемые ниже воспоминания Анны Александровны могут приоткрыть завесу тайны над тем, что все-таки произошло.

Весной 1922 г. Луначарский ушел от своей жены к молодой актрисе Наталье Александровне Розенель (1902–1962), которая приехала в Москву из Киева со своей малолетней дочерью Ириной, удочеренной впоследствии наркомом. Жена Луначарского осталась с сыном и тещей наркома в кремлевской квартире, сам же он переселился поначалу в коммунальную квартиру на Мясницкой улице, а в 1924 г. в большую квартиру в Денежном переулке.

В защиту Луначарского следует сказать, что не только молодость и красота Натальи привлекли его внимание, но и ее «духовный облик». Актриса и режиссер В.П. Строева спросила как-то Луначарского, почему ему понравилась Наталья, тот ответил: «Разве вы не знаете: она же знает всего Шекспира наизусть». Нарком говорил В.Я. Брюсову, что его жена знает «не все, но очень многие» его стихотворения. Наталья и сама пробовала писать стихи и даже показывала их Брюсову, но перестала их писать, по ее словам, после критики Луначарского, заявившего, что она подражает Ахматовой и пишет «сугубо женскую лирику»[6]. Пройдет время и в театрах страны будут ставится переведенные Натальей Александровной пьесы французских и немецких драматургов, в том числе Герхарда Гауптмана. В архиве РГАЛИ хранятся до сих пор еще не опубликованные и не исследованные другие произведения и переводы Н.А. Розенель.

Н.А. Розенель-Луначарская.

1920-е гг.

Н.А. Розенель-Луначарская на сцене

По воспоминаниям А. Менакера, «Розенель не блистала талантом, зато пленяла умом, воспитанностью и утонченностью. Она была образцом женской красоты 20-х годов. Один немецкий журнал назвал ее «самой красивой женщиной России». У нее были удивительно правильные черты лица, с легкой горбинкой нос (семейство Сац – никуда не денешься) и крошечная мушка на щеке. И русалочьи зеленые глаза… Вокруг Луначарского и его молодой жены ходило множество слухов, легенд… Гуляли подпольно и такие стихи:

Композитор С.С. Прокофьев в январе 1927 г., приехав в Россию, посетил семью Луначарских в Денежном переулке, где у них с 1924 г. была роскошная десятикомнатная квартира, ставшая своеобразным культурным салоном: «Навстречу появился Луначарский, как всегда очень любезный, несколько обрюзгший по сравнению с 1918 г. За небольшим столом сидело человек пятнадцать. Некоторые поднялись мне навстречу, но чтение стихов не было еще окончено, и Луначарский, жестом наведя тишину и предложив мне сесть, попросил поэта продолжать. Фамилия поэта была Уткин, и читал он еще довольно долго… Меня знакомят со всеми, среда которых несколько полузабытых лиц из артистического мира дореволюционного времени. Жена Луначарского, или, вернее, одна из последних жен, – красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль. Она артистка и фамилия ее – Розанель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментам. Больше всех говорит сам Луначарский, который не дает открыть рта своему собеседнику»[8].

А вот воспоминания жены Луначарского о том, как осенью 1924 г. Маяковский читал в Денежном переулке поэму «Владимир Ильич Ленин»: «Вскоре из передней до нас донеслись оживленные голоса, среди них выделялся знакомый, неповторимый голос Маяковского. Кроме Л.Ю. и О.М. Брик с ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек. Народу было значительно больше, чем я рассчитывала. Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебраться в большую комнату, принести стулья из столовой, переставить лампу и т. д. Все уселись тесным кружком… Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича»[9].

Любопытно, что Луначарского связывало с Маяковским, по словам Н.А. Розенель, «их общее увлечение бильярдом. Это было тем более парадоксально, что Маяковский играл отлично, а Анатолий Васильевич весьма неважно и почти всегда проигрывал, но гордо отказывался от «форы». Мне казалось, что весь спортивный интерес их игры заключается в том, на котором именно шаре Анатолий Васильевич сдаст партию. Если Анатолий Васильевич и Владимир Владимирович встречались в помещении, где поблизости был бильярд – пиши пропало! – их как магнитом тянуло в бильярдный зал…

А.В. Луначарский и Н.А. Розенель. Берлин. 1930 г.

Когда мы жили в верхнем этаже музея-усадьбы Остафьево, к Анатолию Васильевичу иногда приезжал И. Уткин. Луначарский отправлялся с ним на первый этаж, где помещался музей, и часами играл на старинном маленьком бильярде, на котором, по преданию, гостя у Вяземских – бывших владельцев Остафьева, – играл Пушкин. Тщетно я уговаривала их пойти погулять, поиграть в крокет, городки…

– Пойми, ведь Пушкин, сам Пушкин играл здесь, – убеждал меня Анатолий Васильевич»[10].

Отметим, что семья Луначарских несколько лет проживала летом на втором этаже музея-усадьбы Остафьево, которая принадлежала князьям Вяземским и только в 1915 г. перешла к новому владельцу, графу П.С. Шереметеву, который оставался там при советской власти в качестве хранителя музея и с которым Луначарский наладил прекрасные отношения. Жена Луначарского, увлекавшаяся, как и он, пушкинской эпохой, вспоминала, что «второй этаж, кроме трех музейных комнат, занимала наша семья, и, хотя эти жилые комнаты не имели музейного значения, они все же были строго выдержаны в стиле первой половины прошлого века. Единственное новшество там – телефон и электричество. Анатолий Васильевич потребовал от домашних, чтоб не переставляли мебели и не вбивали в стены ни одного гвоздика»[11].

Луначарскому вообще несвойственно было отдыхать в обычном понимании этого слова. Сохранилась его заметка, предназначенная для журнала «Огонек» «Как я отдыхаю». И она начиналась словами: «Строго говоря, я вовсе никогда не отдыхаю. Даже в праздничные дни у меня чрезвычайно редко выпадает что-нибудь похожее на то, что обыкновенно называется отдыхом, о будних же днях вовсе не приходится говорить». Комментируя эту цитату, литературовед Н.А. Трифонов писал: «И недаром жизнь этого человека сравнивали со свечой, зажженной с двух концов»[12].