— Да, вот так, глотай мою сперму, служанка. Ты для этого рождена. — Он трахал её рот ритмично, слюна стекала по подбородку на фартук, пачкая белую ткань.

Элиана давилась, но не смела отстраниться — подчинение было её сутью. Наконец, он выдернул член, блестящий от её слюны.

— Встань раком, лицом к дереву. Покажи свою мокрую щель.

Она повиновалась, уперевшись руками в ствол, задрав задницу. Виктор сорвал трусики в сторону, пальцы нырнули в её нутро — она была насквозь влажной, соки текли по бёдрам.

— Какая же ты мокрая, Элиана. Весна тебя разжижила, да? Хочешь, чтоб я проник в тебя?

— Да, милорд, пожалуйста… Овладейте мной, — простонала она, виляя задом, хотя в глубине души хотелось отказать, но он ждал еë послушания.

Он не стал медлить: головка члена упёрлась в губы вагины, и одним толчком вошёл до упора. Элиана вскрикнула, тело пронзила сладкая боль — его фаллос растягивал стенки, заполняя полностью. Виктор схватил её за бёдра, впиваясь пальцами, и начал долбить яростно, шлёпая яйцами по клитору.

Платье задралось, чулки порвались от трения о кору, фартук болтался, пропитываясь потом и соками.

— Твоë тело — моë, слышишь? Сжимай его, я сказал! — рычал он, ускоряя темп.

Она стонала, впиваясь ногтями в дуб:

— Ваша, милорд… Двигайтесь сильнее… Я ваша!

Сад наполнился влажными шлепками, её соки брызгали на траву, смешиваясь с росой.

Весенний ветерок ласкал разгорячённые тела, цветы вокруг качались, будто в такт их соитию. Виктор шлёпал по ягодицам, оставляя следы, тянул за волосы, заставляя выгибаться сильнее.

— Кончай, Элиана, на мой член!

Оргазм накрыл Элиану волной — тело затряслось, лоно сжалось спазмами, сперма брызнула на его штаны.

— Дааа! — завыла она.

Виктор не выдержал: с рёвом вонзился глубже и залил её спермой — горячие струи хлестали внутрь, вытекая по чулкам. Он вышел, член обтекал их смешанными соками. Элиана тяжело дышала от пережитого, сама от себя такого не ожидая.

Это был акт обладания, совершённый с сухой, почти деловой жестокостью, лишённой грубости, но полной неоспоримого приказа. Элиана не сопротивлялась; она лишь плотно зажмурилась, подчиняясь его воле и тяжести его тела. В этом вторжении не было страсти, лишь ледяное утверждение его права распоряжаться ею так же, как и этими опасными бумагами. Когда он отстранился, её дыхание было прерывистым. Виктор провёл большим пальцем по её щеке.

— Ты будешь помнить только это, — тихо сказал он. — Только здесь. Только со мной. — Он отпустил её, оправил свою одежду и сделал шаг назад. — Возвращайся в замок, — приказал он уже обычным тоном. — И чтобы больше никаких писем.

Элиана кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она подобрала с земли угольный карандаш, оправила платье и направилась к дворцу. В кармане по‑прежнему лежали цветы — маленькие, хрупкие, но всё ещё целые. Отойдя на несколько шагов, она оглянулась. Виктор стоял у яблони, глядя ей вслед. Его фигура в утреннем тумане казалась почти призрачной. Элиана сжала цветы в кулаке, ощущая, как их сухие лепестки оставляют слабый след на коже.

“Они не могут забрать всё, — подумала она. — Пока я помню, пока держу это в руках, часть меня остаётся свободной”.

Туман сгущался, скрывая сад, но в душе Элианы что‑то начало меняться. Не бунт — ещё нет. Но и не покорность. Что‑то среднее: тихая, упрямая решимость сохранить хотя бы крупицы себя. Она шла к замку, а за её спиной ветер разносил по саду клочки разорванного письма — как пепел сожжённых воспоминаний.

***

Ближе к полудню замок наполнился гостями — в честь приближающегося праздника лорд Виктор устраивал приём. Элиана, помогая Маргарет в парадной зале, старалась держаться в тени, но чувствовала на себе любопытные взгляды. В дальнем углу зала, возле большого гобелена с изображением охоты, собралась группа знатных дам. Среди них выделялась Изабелла — высокая, с горделивой осанкой и острым взглядом.

Бывшая любовница Виктора, она так и не смирилась с тем, что он перестал уделять ей внимание.

— Вы слышали? — донёсся до Элианы её голос, намеренно громкий и язвительный. — Лорд Виктор держит у себя в замке какую‑то крестьянку. Говорят, он собирается сделать её своей любовницей!

Дамы переглянулись, зашептались, прикрывая рты веерами.

Одна из них, молодая графиня с рыжими кудрями, приподняла бровь:

— Неужели? Но она же совсем простая…

— Вот именно! — подхватила Изабелла. — И это после всех его речей о благородстве и чести! Представляете, он даже позволяет ей находиться рядом во время трапез. А вчера я видела, как он смотрел на неё… Совсем не так, как на нас, леди высшего света.

Элиана замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Она опустила голову, пытаясь сосредоточиться на вазе с цветами, которую держала в руках, но слова продолжали долетать до неё:

— Бедняжка, — вздохнула другая дама. — Наверняка запугал её до смерти.

— Или пообещал богатства, — фыркнула Изабелла. — Но долго она не продержится. Виктор быстро теряет интерес к игрушкам.

Одна из дам, обернувшись, бросила на Элиану презрительный взгляд — холодный, оценивающий, полный нескрываемого осуждения. Девушка невольно отступила, чуть не выронив вазу.

Маргарет, заметив её смятение, подошла ближе и тихо шепнула:

— Не слушай их, дитя. Эти дамы только и умеют, что клеветать. Их слова — как осенний ветер: шумны, но пусты.

Но Элиана всё равно ощущала на себе взгляды — колючие, насмешливые, любопытные. Когда она проходила мимо группы гостей, разговоры на мгновение смолкали, а затем возобновлялись с новой силой. Кто‑то демонстративно отодвигался, кто‑то шептал что‑то на ухо соседу, бросая на неё косые взгляды. В груди всё сжалось.

Раньше она чувствовала себя невидимой — теперь же стала объектом всеобщего внимания, и это внимание было отравлено ядом слухов. Элиана крепче сжала стебли цветов в вазе, стараясь унять дрожь в руках.

“Пусть говорят что хотят, — мысленно твердила она. — Это не изменит того, кто я есть”.

Но когда она подняла глаза, то встретилась взглядом с Изабеллой. Та улыбнулась — холодно, победно, — и что‑то шепнула на ухо графине. Обе женщины рассмеялись. Элиана опустила глаза и поспешила прочь, стараясь не замечать, как шепотки и смешки следуют за ней, словно тени. В кармане платья по‑прежнему лежали засушенные цветы.

Она сжала их в кулаке — единственное, что пока оставалось её собственным, неподвластным чужим словам и суждениям.

***

Позже, в галерее, украшенной портретами предков Виктора, Изабелла всё же сумела поймать его одного. Она подошла бесшумно, шурша тяжёлой парчой платья, и остановилась в шаге от него.

— Виктор, — её голос звучал сладко, но в нём звенела сталь. — Ты действительно не видишь, что происходит?

Виктор, рассматривавший старинный доспех, обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло раздражение.

— О чём ты, Изабелла? — холодно спросил он.

Она сделала шаг ближе, понизила голос, хотя в галерее, кроме них, никого не было:

— О ней. О твоей крестьянке. Неужели ты всерьёз думаешь, что она тебя любит? Она просто хочет использовать тебя, чтобы выбраться из грязи, занять место рядом с лордом. Ты для неё — лестница, не более.

Виктор слегка прищурился. Он сложил руки на груди, всем видом показывая, что не намерен поддаваться на провокации.

— Ты так много знаешь о её чувствах? — в его тоне сквозила ирония. — Или это просто зависть говорит в тебе?

Изабелла вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Её губы изогнулись в горькой улыбке.

— Зависть? Нет, Виктор. Я беспокоюсь о тебе. Помнишь, как она смотрела на тебя вчера за ужином? В её глазах не было любви — только расчёт. Она играет тобой, а ты слишком ослеплён, чтобы это заметить.

Он отвернулся к окну, за которым раскинулся парк. Солнечный луч упал на его профиль, подчеркнув мягкую линию челюсти.

— Ты ошибаешься, — произнёс он глухо. — И слишком много себе позволяешь.