Нить, которую она только что использовала, всё ещё была привязана к иголке.

Дрожащими пальцами она потянула за нить — та натянулась, затрепетала, словно живая, а затем с тихим треском порвалась. Один из лепестков лилии тут же потерял форму: стежок ослабел, и узор пошёл неровными складками. Элиана замерла, глядя на испорченную работу. В этом жесте — резком, непроизвольном разрыве нити — было что‑то от её собственного состояния: хрупкая гармония нарушена, целостность разрушена одним неосторожным движением. Она провела пальцем по искажённому узору, ощущая, как под кожей снова поднимается волна тревоги. Но в то же время в груди шевельнулось что‑то ещё — слабый, едва уловимый протест. Не против Виктора напрямую, а против самой ситуации, против незримых цепей, сковывающих её волю.

“Всё можно зашить заново”, — подумала она, но тут же покачала головой.

Следы разрыва останутся — как остаются шрамы на душе. Можно скрыть их, замаскировать новыми стежками, но они всё равно будут там, напоминая о моменте, когда что‑то внутри неё не выдержало и порвалось. Девушка взяла ножницы и аккуратно обрезала концы нити, чтобы те не торчали и не путались. Затем бережно сложила салфетку, стараясь не касаться повреждённого участка. Движения были медленными, почти ритуальными — словно она прощалась с какой‑то частью себя.

Подойдя к окну, она на мгновение прижала ткань к груди, а потом положила её на подоконник. Пусть лежит здесь — как напоминание. О страхе. О боли. О том, что даже в покорности есть своя форма сопротивления: не ломать открыто, но и не позволять себя окончательно сломить.

Элиана выпрямилась, расправила плечи и глубоко вдохнула. В воздухе пахло приближающейся грозой. Где‑то вдали прогремел первый раскат грома. Девушка улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ.

— Всё можно зашить заново, — тихо повторила она, но на этот раз в голосе прозвучала новая, несвойственная ей твёрдость.

Она задула свечу, и комната погрузилась во тьму. Только за окном по‑прежнему мерцала одинокая звезда — холодная, далёкая, но всё же светящая в этой темноте.

Глава 20

Утро выдалось туманным. Влажный воздух окутывал сад, превращая каждую ветку и лист в хрупкое произведение искусства, покрытое бисером росы. Элиана шла по гравиевой дорожке, стараясь ступать бесшумно. В кармане её простого льняного платья лежали засушенные цветы — лаванда и ромашка, собранные ещё в деревне. Они почти утратили аромат, но оставались единственным осязаемым напоминанием о прежней жизни. Она остановилась у старой яблони, чьи ветви склонялись над каменной скамьёй. Здесь, в укромном уголке сада, где редко появлялись слуги, Элиана чувствовала себя чуть свободнее. Достав из рукава сложенный лист бумаги и угольный карандаш, она села и начала писать.

Строки выходили неровными, дрожащими:

“Дорогая Анна, если это письмо дойдёт до тебя… Я не знаю, как описать, что со мной происходит. Дни здесь тянутся, как вечность.

Я стараюсь быть сильной, но иногда кажется, что я теряю себя. Помнишь, как мы с тобой собирали цветы у реки? Теперь у меня остались только засушенные лепестки — всё, что связывает меня с домом…”

Элиана замерла, подбирая слова. Она хотела рассказать подруге о Гилберте, о разговоре с лордом Виктором, о том, как страх и надежда сплетаются в её душе в один тугой узел. Но как передать это на бумаге, не подвергая Анну опасности?

Она склонилась над листом, выводя последнюю фразу:

“Если ты получишь это, знай — я думаю о тебе каждый день. И молюсь, чтобы однажды мы снова увиделись…”

В этот момент за спиной раздался хруст гравия. Элиана вздрогнула, резко обернулась и увидела Виктора. Он стоял в нескольких шагах от неё, в утреннем свете его лицо казалось особенно строгим. Взгляд его мгновенно упал на бумагу в её руках.

— Что это? — спросил он, делая шаг вперёд.

Элиана поспешно сложила лист, прижимая его к груди:

— Ничего, милорд. Просто… набросок.

Виктор подошёл ближе, его шаги звучали твёрдо и неумолимо.

— Покажи, — он протянул руку.

Девушка заколебалась, но перечить не посмела. Дрожащими пальцами она протянула ему письмо. Виктор развернул лист, пробежал глазами по строкам. Его лицо потемнело.

— Анна? — произнёс он с холодной усмешкой. — Кто это? Подруга из деревни?

Элиана молчала, опустив глаза.

— Значит, ты всё ещё цепляешься за прошлое, — его голос стал жёстче. — За тех, кто остался там, за стенами замка. — Он сложил лист пополам, затем ещё раз — и резким движением разорвал его на две части. Потом ещё и ещё, пока бумага не превратилась в клочки, которые он бросил на землю. Ветер подхватил их, разметав по мокрой траве. — У тебя нет прошлого, — произнёс Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Есть только я. И настоящее, которое я даю тебе.

Элиана почувствовала, как к горлу подступает ком. В кармане пальцы невольно сжались вокруг засушенных цветов — крошечного символа её прежней жизни. Она не подняла глаз, боясь, что в них он увидит то, чего не должен: боль, обиду, бунт. Виктор сделал шаг ближе, взял её за подбородок, заставляя поднять голову.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Она подчинилась. В его взгляде читалась смесь властности и чего‑то ещё — чего‑то, что она не могла определить. Нежность?

Вина? Или просто новое проявление власти?

Не говоря больше ни слова, он наклонился и поцеловал её. Не нежно, но уже не так грубо, как в первый раз. В этом поцелуе была не только сила, но и странная, почти болезненная настойчивость — словно он пытался не просто подчинить, а убедить её в чём‑то. Убедить, что его мир — единственный, который имеет значение.

Элиана стояла неподвижно, чувствуя, как его руки скользят по её плечам, спускаются вдоль спины. Она не сопротивлялась, но внутри всё сжималось. Пальцы в кармане всё ещё сжимали засушенные цветы, и это прикосновение к чему‑то родному, далёкому, давало ей силы не сломаться окончательно.

— Милорд, — прошептала она, опуская глаза, щёки вспыхнули румянцем.

Виктор смотрел на Элиану, а потом резко сократил дистанцию. В его облике, сочетавшем в себе мужскую силу и женственную грацию, вспыхнула властная решимость. Он не терпел промедления.

— За дерево, — прорычал он властно, указывая на огромный дуб в укромном углу сада, где густая листва скрывала от посторонних глаз.

Его голос был как удар хлыста — не терпел возражений. Элиана задрожала, но ноги сами понесли её туда, сердце колотилось в груди. За стволом дуба она остановилась, прижавшись спиной к шершавой коре, платье намокло от росы. Виктор подошёл вплотную, его мускулистое тело в расшитом камзоле нависло над ней. Руки грубо схватили её за талию, прижимая к себе. Его действия не были нежными, в них сквозила доля болезненной настойчивости, словно в этот критический момент ему нужно было закрепить свою власть над ней физически.

— Ты моя любовница, Элиана. Твоë тело создано для меня. Поняла? — прошептал он в ухо, дыхание обожгло кожу.

Она кивнула, губы дрожали:

— Да, милорд… Я ваша…

Он рассмеялся низко, животно, и одной рукой задрал её платье и фартук, обнажив белые ягодицы в кружевных трусиках.

Пальцы грубо потянули ткань в сторону, не снимая — он решил трахать её в одежде, чувствуя, как она пачкается от его похоти.

Его ладонь шлёпнула по заднице, оставляя красный след.

— На колени, Элиана. Обслужи господина.

Элиана опустилась на траву, колени утонули в мягкой земле.

— А теперь отсоси мне, — велел он.

— Я… Это как-то… — Элиану передëрнуло от его приказа.

— Давай, милая. Я жду. Ты обещала быть послушной.

Она дрожащими руками расстегнула его штаны, и длинный, толстый, венозный член вырвался наружу, упираясь в её губы. Запах мускуса ударил в ноздри — солёный, животный.

— Соси его глубоко, до глотки, — приказал он, схватив за волосы.

Она послушно раскрыла ротик, губы обхватили головку, язык медленно закружил по уздечке. Виктор толкнулся вперёд, член вошёл в горло, вызывая слюни и кашель.