— Это Элиана то предпочитает баб? — Она покрутила пальцем у виска. — Ты думай, что говоришь!

— А почему нет? Похоже, еë парни вообще не интересуют, раз до сих пор одна! Вот я и сделала соответствующий вывод!

Матрёна призадумалась над словами подруги.

— Не знаю даже, что тебе на это сказать… — в задумчивости произнесла она. — Что Элиана, возможно, лесбиянка?

— А почему нет? Иногда и такие бывают.

— Ты такое не вздумай еë семье сказать, — предостерегла соседка. — Это как-то… Ну… Неправильно, что ли.

Матрёна пожала плечами.

— Не знаю. Может, и так. А что ещё о ней можно думать?

— Понятия не имею, только у нас я пока что ни одной такой девицы не встречала.

— Возможно, такие где-то и существуют.

— Да, согласна с тобой. Чего только нет в этой жизни! То любовь разнополая, а то, бывает, и однополая! Хотя последнее, скажу я тебе, вообще как-то неприемлемо.

— А я и вовсе не понимаю, зачем одной девке предпочитать другую девку? Что за жизнь у таких будет? Детей не наживут. В чëм тогда смысл? Будут такие всю жизнь бездетными. И где тогда радость, счастье? Как вообще девушка может любить другую девушку? Это неправильно и неестественно.

— Согласна с тобой. Это, возможно, ненормальность какая-то или болезнь.

— Какая?

— Без названия.

Они продолжили болтать между собой, удаляясь вдоль дороги. Голоса затихли — соседки пошли по домам. Элиана замерла, сжимая в руках полотенце. Она не хотела подслушивать, но слова будто сами врывались в уши. Элиана выдохнула, но настроение было испорчено. Она разжала пальцы и медленно повесила полотенце, машинально разглаживая каждую складку.

“Робкая. Ненужная. Лесбиянка. Так они обо мне думают? — Мысль обожгла еë: — А если они правы? Что, если со мной действительно что-то не так? Если я действительно просто тень в этом мире — тихая, незаметная, никому не интересная? К тому же предпочитаю женщин?”

Она подняла глаза к окну. Где‑то там, за лесом, начиналась другая жизнь — с шумом, смехом, любовью. Но могла ли она стать её частью?

— Нет, — твёрдо сказала она себе. — Я не такая. Мне не нужно это шумное счастье. У меня есть лес, травы, семья… Этого достаточно.

Но сомнение, впервые за долгое время, поселилось в груди. Элиана выдохнула и вернулась к работе, но настроение почему‑то испортилось. Мать покачала головой, но в глазах её светилась нежность.

— Вот ведь непоседа, — тихо сказала она. — Но с ним в доме всегда весело. Ты тоже такой была, помнишь?

Элиана кивнула, вспоминая. Да, когда‑то и она бегала босиком по лужам, пока болезнь не подкосила её в детстве. После этого она стала тише, осторожнее, будто боялась, что мир слишком хрупок для её шагов.

— Слышишь? — тихо сказала Элиана. — Томас опять что‑то выдумывает. Он такой весёлый… Я хочу, чтобы он всегда так смеялся.

Мать погладила её по волосам — жёстким от работы, но всё ещё блестящим тёмно‑русым прядям.

— Просто я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя был свой дом, свои дети… — Она встала, подошла к печи и помешала кашу в чугунке. — Знаешь, когда я выходила за твоего отца, я тоже боялась. Думала, что не справлюсь, что не смогу быть хорошей женой. А потом поняла: счастье — оно не в том, чтобы всё было идеально. Оно в мелочах. В тепле очага, в улыбке мужа, в детских голосах по утрам…

Элиана смотрела на иголку в своих руках.

Стежок за стежком — так же медленно она двигалась по жизни. Но сегодня… сегодня она танцевала в хороводе. И ей понравилось.

“А что, если попробовать ещё? — шевельнулась мысль. — Не сразу, не завтра, но… хотя бы не бояться смотреть людям в глаза?”

Элиана молчала, уставившись на вышивку. В глубине души она действительно мечтала о семье — о тёплом доме, где смеются дети, о мужчине, который будет добрым и заботливым. Но эта мечта жила где‑то далеко, за туманной завесой, и казалась такой же нереальной, как сказки, которые бабушка рассказывала по вечерам. Девушка на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. Где‑то внутри, в самой глубине души, шевельнулось знакомое ощущение — будто тихий зов леса. Она знала этот знак: кому‑то нужна её помощь. Не задумываясь, Элиана подошла к столу, быстро собрала небольшой пучок трав — зверобой для сил, ромашка для успокоения, мята для ясности ума — и завернула их в чистый лоскут.

“Если завтра схожу к старой Агафье, — подумала она, — посмотрю, как её кашель. Может, отвар поможет…”

Мысль о том, что она может облегчить чью‑то боль, согрела её изнутри. Это было её призвание — помогать, заботиться, быть связующим звеном между миром людей и миром природы. Осторожно подняла глаза на мать.

— Может быть… когда‑нибудь, — еле слышно произнесла она. — Но сейчас я просто хочу быть здесь, с вами. Помогать, заботиться…

— Матушка, — тихо сказала Элиана, возвращаясь в комнату с корзиной малины. Она поставила её на стол рядом с чугунком каши, и несколько ягод выкатилось на скатерть — алые капли на льняной белизне. — А вы с отцом… вы сразу поняли, что любите друг друга?

Мать подняла глаза от каши, улыбнулась — мягко, по‑доброму. В её взгляде мелькнуло что‑то далёкое, будто она увидела перед собой молодого отца Элианы.

— Не сразу, милая. Сначала я его побаивалась — он такой высокий, серьёзный. А потом увидела, как он с птенцом упавшим возился — гнездо ладил, чтобы обратно посадить. И сердце дрогнуло. Поняла: если человек к маленькой пташке так добр, то и ко мне будет ласков.

Элиана слушала, машинально перебирая ягоды. Каждая малинка была ярко‑красная, сочная, с крошечными зёрнышками на поверхности.

“Как жизнь, — вдруг подумала она. — Она тоже состоит из маленьких моментов. И если собрать их вместе… может, получится что‑то красивое?”

Она осторожно брала каждую малину двумя пальцами — чуть сдавливала, проверяя спелость, — и клала на широкую деревянную доску. Одна ягода, чуть переспевшая, лопнула в ладони, оставив алый след.

Девушка машинально вытерла пальцы о передник, но пятно не стиралось — как будто сама жизнь напоминала: некоторые следы остаются навсегда.

“Как эти ягоды, — вдруг подумала она. — Каждая — отдельный момент. Спелая или зелёная, целая или раздавленная — но все они вместе дадут вкус. Так и дни… если собрать их бережно, стежок за стежком, как вышивку, может, и получится узор, который будет красив по‑своему?”

Она подняла глаза на мать, чьи руки ловко раскладывали малину, и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: мелкие морщинки у глаз, шрам на запястье от давнего ожога, мозоль на большом пальце от иглы. Всё это — следы прожитых дней, ошибок, радостей, решений. И всё это вместе делало её матерью — любимой, мудрой, настоящей.

— Значит, главное — видеть сердцем, — прошептала Элиана, повторяя слова матери из их недавнего разговора.

— Вот именно, — кивнула мать, беря дочь за руку. Её ладонь была тёплой, шершавой от работы, но такой родной. — Не лицо, не слова, а то, что внутри. Тогда и поймёшь, свой это человек или нет.

Элиана кивнула, чувствуя, как что‑то в груди разжимается. Она снова взглянула на малину — теперь уже не просто как на ягоды для пирога, а как на маленькие символы: каждый момент жизни имеет значение, даже если он кажется незначительным.

— Я постараюсь, — тихо сказала она. — Постараюсь видеть сердцем.

Мать улыбнулась и потрепала её по волосам.

— Вот и хорошо. А теперь помоги мне разложить малину на противне — пусть подсыхает. Завтра испечём пирог, Томас так его любит.

Элиана взяла корзину, аккуратно переложила ягоды на широкую деревянную доску. Каждая малинка была ярко‑красная, сочная, с крошечными зёрнышками на поверхности. Девушка невольно улыбнулась — так они напоминали ей крошечные драгоценные камни, подаренные самой природой. Пока они раскладывали ягоды, мать рассказывала, как в её детстве бабушка варила из малины варенье с лепестками роз — “чтобы сладость лета хранилась всю зиму”.

— А мы можем так сделать? — оживилась Элиана.

— Конечно. Завтра нарвём роз у колодца, я покажу, как правильно их добавлять. Это особый рецепт, передаётся в нашей семье из поколения в поколение.