— Правда?! — глаза девочки загорелись. — Мама говорила, что ты травы собираешь лучше всех, а теперь ещё и венки плетёшь!

— Видишь? — шепнула Анна на ухо Элиане. — Ты уже и других радовать начинаешь. Разве это не счастье?

В это время Матвей, парень Анны, подошёл ближе, с улыбкой разглядывая её венок:

— Ну, красавица, — подмигнул он. — Теперь точно видно, кто тут первая модница на деревне. Эти васильки тебе к глазам!

— А вот и не первая! — Анна кивнула на Элиану. — Посмотри, какой у неё изящный, из одних ромашек. Будто утренняя роса на голове!

Матвей повернулся к Элиане, слегка поклонился:

— И правда, красиво. Ты, Элиана, всегда тихоня, а руки золотые.

Элиана почувствовала, как краснеет, но на этот раз не от страха, а от непривычной гордости.

— Спасибо… — тихо ответила она.

— Давайте теперь в хоровод! — предложила Анна. — Пока солнце не село. Эли, ты с нами?

— Я… я не знаю, — заколебалась девушка.

— Да не бойся, — Марфа взяла её за руку. — Мы же свои, все друзья. И ты теперь с венком — значит, праздник!

Анна подмигнула подруге:

— Помнишь, как в детстве? Бегали тут босиком, плескались в воде… Давай хоть сейчас чуть-чуть вернём то время?

Элиана посмотрела на улыбающиеся лица вокруг — в них не было насмешки, только тепло и радость.

Она глубоко вдохнула свежий речной воздух, наполненный запахами травы и воды, и кивнула:

— Ладно. Только… я не очень умею танцевать.

— Ничего, — Анна взяла её за другую руку. — Я буду рядом, покажу. Главное — слушать музыку и сердце.

Девушки образовали круг, взялись за руки.

Кто‑то запел знакомую песню — простую, весёлую, про летний день и цветущий луг.

Сначала Элиана двигалась робко, поглядывая на подруг, но постепенно расслабилась. Ритм подхватил её, голоса девушек сливались в гармонии, а венок из ромашек мягко покачивался на голове, будто благословляя этот момент.

Анна поймала её взгляд и улыбнулась:

— Видишь? Всё получается!

Элиана улыбнулась в ответ — широко, искренне, как давно не улыбалась. В этот миг она почувствовала себя частью чего‑то большого и доброго, частью этого дня, этой деревни, этих людей. Страх не исчез совсем, но отступил на задний план, уступая место лёгкости и радости. Когда песня закончилась, все захлопали и засмеялись.

— Ещё! — закричала Катя. — Давайте ещё!

— Потом, милая, — Анна потрепала девочку по волосам. — Нам с Элианой пора домой, матушка будет волноваться. Но завтра мы обязательно придём снова, да, Эли?

— Да, — уверенно сказала Элиана. — Придём. И я научу тебя плести венок, Катя.

— Ура! — захлопала в ладоши девочка.

Девушки попрощались, обменялись улыбками. Элиана и Анна пошли обратно по тропинке, оставляя за спиной шум реки и весёлые голоса.

— Ну что, — спросила Анна, когда они отошли подальше, — не так уж страшно, правда?

Элиана взглянула на подругу, на её сияющее лицо, на венок, который всё ещё красовался на голове Анны:

— Нет, — тихо сказала она. — Не страшно. Даже… даже хорошо. Спасибо тебе, Анна.

— Пустяки, — махнула рукой подруга. — Это ты сама молодец. Видишь, как всё просто? Немного смелости, немного друзей рядом — и мир становится ярче.

Они шли домой, и Элиана впервые за долгое время не пряталась в тени, а шла открыто, с высоко поднятой головой, с венком из ромашек, который ловил лучи дневного солнца. В душе что‑то изменилось — едва заметно, но необратимо. Она всё ещё была Элианой, тихой девушкой, любящей лес и травы, но теперь знала: в её сердце есть место и для смеха, и для дружбы, и, может быть, даже для чего‑то большего. Дойдя до дома, две подруги обнялись на прощание и разошлись по своим домам.

— Я вернулась! — воскликнула Элиана, переступив порог родного дома.

— Тогда закончи с травами! — крикнула еë мать из недр дома. — А то ушла гулять, а работу не доделала! Надо было сначала закончить, а потом уже идти! Хотя я рада, что хоть Анне удалось вытащить тебя из дома!

Элиана промолчала, не зная, что ответить матери на замечание, и вернулась в комнату доделывать брошенное.

— Элиана, милая, — раздался через некоторое время мягкий голос матери из глубины дома, — ты уже закончила с травами?

Девушка вздрогнула от неожиданности, чуть не уколов палец.

— Да, матушка, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Ромашка и зверобой высушены и разложены по мешочкам. Мята тоже готова.

— Хорошо, — мать подошла ближе, понюхала пучок мяты и улыбнулась. — Ты так умело подбираешь травы, будто сама природа шепчет тебе, какие нужны. Помнишь, как бабушка учила нас различать их по запаху?

Элиана слегка улыбнулась, вспоминая.

— Помню. Она говорила, что зверобой пахнет солнцем, а ромашка — утренней росой…

— Умница моя, — мать положила тёплую руку на плечо дочери. — Без твоей помощи мне бы никак не управиться.

Элиана продолжила вышивать.

— Мне нравится этим заниматься. И в лесу так спокойно…

Мать вздохнула, присаживаясь рядом.

— Опять одна? — голос матери прозвучал резче обычного. — Вчера на лугу все девушки пели, хороводы водили, а ты где? Опять в лесу пряталась?

Элиана опустила глаза, теребя край передника.

— Там… шумно было.

— Шумно! — мать вздохнула, но уже мягче. — Дочка, ты же не ребёнок. Тебе уже семнадцать лет. Пора и о будущем подумать. Вон Марфа замуж вышла, ребёночка ждёт…

Элиана сжала пальцы под столом, чувствуя, как знакомый страх сжимает грудь. Опять это “пора”, “надо”, “как все”.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Матушка, мне и так хорошо. С вами, с братом… Зачем что‑то менять?

Мать взяла в руки недошитую рубаху, провела пальцем по аккуратным стежкам.

— Смотри, какая красота получается. Любая невеста так умеет, а ты — будто прирождённый мастер.

Элиана покраснела и опустила голову ещё ниже. Мысль о замужестве пугала её.

Представить себя рядом с каким‑то мужчиной, касаться его, смотреть ему в глаза — всё это казалось чем‑то совершенно невозможным. А если он начнёт трогать еë, заглядывать в глаза… Она машинально провела рукой по краю вышитой ткани, потом перевела взгляд на пучок зверобоя.

Его золотистые цветы словно светились в полумраке избы. Она осторожно отломила маленький стебелёк, поднесла к носу и глубоко вдохнула — лёгкий, солнечный запах успокоил её, как всегда. Закончив очередной стежок, Элиана по привычке коснулась маленького серебряного кулона на шее — единственного украшения, что осталось от бабушки.

Та всегда говорила:

— Если страшно или сомневаешься — потрогай его, и я буду рядом.

Девушка закрыла глаза на мгновение, ощущая прохладный металл под пальцами.

Бабушка была права — тревога отступала, оставляя место ясности.

“Всё хорошо, — мысленно повторила она. — У меня есть семья, дом, лес… Этого достаточно”.

Из соседней комнаты донёсся грохот, а затем звонкий смех. Элиана улыбнулась, не оборачиваясь — она уже знала, что это Томас. Он вечно что‑то опрокидывал, но никогда не плакал, только смеялся над своими неудачами. Пока Элиана развешивала на верёвке свежевыстиранные полотенца, до неё донеслись голоса соседок у колодца.

— Марфа-то, слыхали, первенца ждёт! Муж на руках носит, гостинцы приносит…

— Вот повезло‑то девчонке!

— А вот Элиана, дочка Марии, всё в девках сидит, — голос Матрёны стал громче, будто специально для того, чтобы Элиана услышала. — Робкая больно, говорят. Ни ухажёра, ни веселья.

Элиана замерла, сжимая полотенце так, что побелели костяшки пальцев.

— Да ладно тебе, — вступилась другая женщина. — Зато мастерица какая! Мне от кашля травы собирала — на третий день полегчало. И шьёт ловко, любо‑дорого посмотреть.

— Ну да, — фыркнула Матрёна. — Только кому такая робкая нужна? Разве что какому‑нибудь старику…

— А может ей девушки нравятся? Возможно, она предпочитает их? — с издёвкой вклинилась в беседу ещё одна дородная дама.

Матрёна засмеялась: