Элиана невольно улыбнулась, вспомнив румяное лицо девочки и её серьёзный вид.

Перед глазами всплыли и другие образы:

старший конюх, с гордостью рассказывающий, как покажет детям, как чистить лошадей; Матильда, старшая экономка, которая ещё недавно сомневалась в пользе школы, а сегодня сама предложила уроки шитья; мастер Ивар, чертивший схемы укреплений для старших групп — с таким воодушевлением, будто готовил величайшее открытие; прачка Мари, уже обсуждавшая с ткачихами, какую ткань взять для детских фартуков. Элиана глубоко вздохнула, вглядываясь в закат. Сомнения всё ещё шевелились где‑то на краю сознания, но теперь они тонули в потоке тёплых воспоминаний — в улыбках, предложениях помощи, в искреннем желании людей участвовать. Она вспомнила, как утром слуги украдкой спрашивали её о расписании, как стражники предлагали показать детям основы строя, как садовник уже подготовил грядки для первого урока.

— Вы правы, — голос Элианы звучал тихо, но твёрдо. — Это их школа. Они вложили в неё частицу себя ещё до открытия. И если они верят — как я могу сомневаться?

В этот момент дверь открылась, и вошёл Гарольд.

— Леди Элиана, милорд просит вас в малый зал. Он хочет обсудить финальные детали церемонии.

— Иду, — Элиана выпрямилась, расправила плечи и бросила последний взгляд на закат.

В груди разливалась непривычная лёгкость, а страх сменился тихой, но крепкой уверенностью.

Гарольд задержался на пороге:

— Не бойтесь, — тихо сказал он. — Завтра будет хороший день. Виктор удвоил охрану, мы проверили всех новых слуг. А если заметите что‑то странное — сразу дайте знать.

— Спасибо, сэр Гарольд, — Элиана кивнула. — Ваша поддержка много значит.

Когда он вышел, Маргарет улыбнулась:

— Видишь? Ты не одна. У нас есть союзники — настоящие, верные. А интриги Изабеллы… Они рассыплются перед лицом правды.

Элиана посмотрела в окно. На небе уже загорались первые звёзды. Где‑то вдали, за горизонтом, назревали новые испытания. Но здесь, в стенах замка, росло что‑то новое: не просто школа, а начало перемен, которые не остановить ни угрозами, ни хитростью.

— Да, — она повернулась к Маргарет. — Завтра мы откроем не только школу. Мы откроем дверь в будущее. И никакие тени прошлого не смогут её закрыть.

За окном ветер стих, и ночь окутала замок тишиной. Но в сердцах тех, кто верил в перемены, уже разгорался огонь — яркий, тёплый, неугасимый.

***

Поздней ночью, в покоях Элианы. Лунный свет пробивался сквозь узкие оконные щели, рисуя на каменном полу бледные полосы. Элиана сидела на краю кровати, сгорбившись, и прижимала к лицу маленький букетик засушенных цветов. Они почти утратили аромат, но она всё равно вдыхала едва уловимый запах — он напоминал о доме, о детстве, о тех временах, когда всё казалось проще.

В памяти всплыл голос Анны, её подруги, которую она не видела уже несколько недель:

“Ты же такая добрая, Элиана! Ты заслуживаешь счастья… Не позволяй никому отнять у тебя веру. Ты сможешь сделать мир лучше, вот увидишь”.

Элиана сглотнула комок в горле. Слеза скатилась по щеке и упала на лепестки. Она осторожно разгладила их пальцами, будто боясь повредить хрупкую память.

“Анна верит в меня. Верит, что я способна на что‑то большее, — подумала Элиана. — И Томас… Он так ждёт, когда я вернусь, чтобы увидеть полёт летающей лошадки. Он смотрел на меня с такой надеждой…”

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возник образ младшего брата — его широкая улыбка, любопытные глаза, вечно перепачканные землёй руки. Элиана прижала букет к груди, словно ища в нём силы.

В тишине комнаты раздался её шёпот, едва слышный, но твёрдый:

— Я должна быть сильной. Ради Томаса. Ради всех детей, которые верят в эту школу. Ради Анны, которая всегда говорит, что у меня доброе сердце и я могу помочь другим.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на ночное небо. Звёзды мерцали холодно и отстранённо, но где‑то среди них ей чудился тёплый взгляд бабушки — поддерживающий, одобряющий.

— Завтра будет трудный день, — прошептала Элиана. — Но я не подведу. Не подведу ни Томаса, ни людей, которые поверили в нашу идею. Школа откроется, и она станет местом, где дети научатся не только читать и писать, но и верить в себя.

Элиана положила букет на столик у кровати, рядом с блокнотом, где были записаны планы на завтра. Затем она медленно разделась, легла и укрылась одеялом.

Мысли всё ещё крутились вокруг школы, угроз Филиппа, интриг Изабеллы, но теперь в них появилась опора — память о тех, кто верил в неё, и ответственность перед теми, кто ждал её помощи. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Всё получится, — сказала она себе. — Мы справимся. Ради будущего, которое стоит того, чтобы за него бороться.

За окном луна плыла по небу, освещая башни замка. В покоях Элианы царила тишина, но в душе девушки уже не было страха — только решимость и тихая, но крепкая вера в то, что она делает.

Глава 12

В деревне, ранним утром туман ещё стелился над полями, окутывая крыши домов и верхушки деревьев белёсой дымкой. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь серую пелену, окрашивая её в бледно‑золотистые тона.

Гилберт стоял у окна своей небольшой хижины, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Перед глазами снова и снова вставал образ Элианы — её улыбка, спокойный взгляд, тот день, когда она помогла его младшей сестре вылечиться от лихорадки. Он вспомнил, как Элиана сидела у постели больной девочки, прикладывала прохладные компрессы и шептала какие‑то слова — то ли молитвы, то ли старинные заговоры. Сестра тогда пошла на поправку уже через три дня, хотя деревенский лекарь махнул на неё рукой. Гилберт провёл рукой по лицу, отгоняя воспоминания.

— Я должен её спасти! — прошептал он, словно пытаясь убедить самого себя. — Но как? Что я могу сделать один?

Не в силах больше оставаться в четырёх стенах, он накинул плащ и вышел на улицу.

Ноги сами понесли его к старой церкви на холме, где жил отец Бернард. Тропинка была скользкой от утренней росы, а туман делал очертания предметов размытыми. Гилберт почти бежал, перепрыгивая через корни деревьев и стараясь не споткнуться. В груди бушевала буря чувств: тревога за Элиану, злость на тех, кто заставил её уехать, отчаяние от собственного бессилия. Где‑то в глубине души теплилась надежда — может, отец Бернард подскажет верный путь?

***

В доме отца Бернарда. Священник сидел за столом, перелистывая потрёпанную книгу в кожаном переплёте — старинное издание житий святых с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Когда Гилберт ворвался в комнату, тяжело дыша и с горящими глазами, отец Бернард поднял голову и спокойно посмотрел на него. На столе рядом с книгой дымилась чашка травяного чая, распространяя аромат мяты и зверобоя.

— Отец Бернард! — Гилберт сделал несколько шагов вперёд. — Я должен её спасти! Как мне это сделать? Скажите, что делать?

Священник закрыл книгу, аккуратно положил руки на обложку и внимательно посмотрел на юношу. Его взгляд был проницательным, будто он видел все тревоги и сомнения Гилберта насквозь.

— Не поддавайся гневу и насилию, Гилберт, — голос отца Бернарда был тихим, но твёрдым. — Ты молод, и сердце твоё горит справедливостью, но ярость затуманивает разум.

Гилберт сжал кулаки:

— Но я не могу просто стоять в стороне! Она уехала в замок лорда Виктора, под давлением этого ростовщика Маркуса… Она ведь добрая, она помогала всем нам! Вы же сами видели, как она лечила больных, учила детей читать, делилась последним с теми, кто в нужде!

Отец Бернард встал, подошёл к окну и посмотрел на туман, медленно рассеивающийся над деревней. Лучи солнца уже пробивались сквозь него, золотя крыши домов.

— Молись за неё, — сказал он, повернувшись к Гилберту. — И жди знака свыше. Бог укажет путь. Не ищи его силой — он придёт тогда, когда будет нужно.

— Но сколько ждать? — голос Гилберта дрогнул. — Что, если будет поздно? Вдруг с ней что‑то случится?