— Я знаю, — я сжала телефон, чувствуя, как он нагревается в руке. — Я тоже. Поэтому я на работе.

— Как там? — спросила Кристина. — Не достают?

— Достают, — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Только что одна из маркетинга пришла узнавать, не сплю ли я с начальником.

— Что?! — Кристина возмутилась. — Какое они имеют право?

— Никакого, — я провела рукой по лицу, чувствуя усталость. — Но они всё равно говорят. Им же больше нечего обсуждать.

— А ты... — Кристина запнулась. — Ты и правда много с ним работаешь?

— Крис, — я вздохнула. — Он мой начальник. Я работаю, потому что если я останусь дома, я сойду с ума. Он это понимает. Он даёт мне работу. Всё.

— Ладно, ладно, — она не стала спорить. — Я просто... Ты осторожнее там. Не давай им повода.

— Какого повода? — я почувствовала, что снова начинаю злиться. — Я ничего не делаю. Я работаю. В чём я должна быть осторожна?

— Инга, я не то имела в виду, — Кристина говорила мягко, успокаивающе, и это бесило ещё больше. — Просто сейчас, когда ты такая... уязвимая... ты можешь принять что-то за другое. Ты понимаешь?

— Я всё понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. — Не переживай за меня. Я справлюсь.

— Я знаю, — она помолчала. — Ладно, я позвоню позже. Варя обещала прислать новости, если что-то будет.

— Хорошо, — я сбросила вызов и уставилась в окно.

Снег всё падал. Третий день подряд, бесконечный, серый, унылый. Я смотрела на него и думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, сейчас светит солнце. Или идёт дождь. Или шторм. Я не знала. Никто не знал.

Сообщение от Вари пришло через час.

Я открыла его, ожидая обычных слов: «новостей нет», «поиски продолжаются», «держитесь». Но текст был другим.

«Статья в новостях. Пишут, что обломков самолёта не нашли. Версия угона не подтверждается. Поиски продолжаются, но уже говорят, что шансов мало. Я не знаю, что делать».

Я прочитала сообщение три раза, потом открыла присланную ссылку.

Статья была короткой, официальной, выдержанной в том сухом языке, которым пишут такие сообщения. «Поисковая операция продолжается, однако на данный момент обломков воздушного судна не обнаружено. Рассматриваются различные версии произошедшего, включая техническую неисправность и человеческий фактор. Версия угона самолёта не подтверждается. Родственники пассажиров проинформированы».

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Как это — не нашли обломков? Как это — версия угона не подтверждается? Значит, самолёт просто... исчез? Растворился? Испарился?

Я набрала номер Вари. Она ответила сразу.

— Ты прочитала? — спросила она, и в голосе её была такая боль, что мне захотелось закричать.

— Да. Что это значит?

— Это значит, что они ничего не знают, — Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Самолёт пропал, и они не могут его найти. Ни обломков, ни сигналов, ничего. Как будто его никогда не было.

— Этого не может быть, — я покачала головой, хотя она не видела. — Самолёт не может просто исчезнуть. Должны быть обломки, должны быть...

— Ничего нет, — перебила меня Варя. — Я уже звонила в авиакомпанию. Они говорят, что поиски продолжаются, что надежда есть. Но я не знаю, во что верить.

— Мы должны верить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Я пытаюсь, — Варя всхлипнула. — Но с каждым днём всё сложнее. Родители Маши каждый день в аэропорту. Они уже не плачут, просто сидят и смотрят в одну точку. Я боюсь за них.

— А ты? — спросила я. — Ты как?

— Не знаю, — она помолчала. — Я в порядке. Наверное. Держусь.

Мы поговорили ещё несколько минут, но ничего нового не сказали. Просто были рядом, как могли. Когда я сбросила вызов, то почувствовала, что силы кончились. Я сидела за столом, смотрела на экран ноутбука, на котором горели непрочитанные письма, на статью о пропавшем самолёте, на фотографию подруг, которая стояла на рабочем столе, и не могла пошевелиться.

— Инга?

Я подняла голову. Кирилл стоял в проходе, в руках — папка с документами. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела жалости. Только вопрос.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — я кивнула, хотя это было неправдой.

Он подошёл ближе, положил папку на стол.

— Вот, посмотрите, пожалуйста. Отчёт за декабрь. Нужно сверить цифры.

— Хорошо, — я взяла папку, открыла, но цифры расплывались перед глазами.

Он не уходил. Стоял рядом, и я чувствовала его присутствие — тёплое, спокойное, ненавязчивое.

— Инга, — он сказал это так тихо, что я едва расслышала.

Я подняла голову. Он смотрел на меня, и вдруг я поняла, что он всё знает. Не потому, что кто-то сказал. Просто он видел моё лицо, мои руки, которые дрожали над папкой, мои глаза, которые не могли сфокусироваться на тексте.

— Варя прислала статью, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Обломков не нашли. Версию угона не подтвердили.

Он молчал. Не говорил «держитесь» или «всё будет хорошо». Просто стоял рядом, и этого было достаточно.

— Я не знаю, что думать, — продолжала я, и слова лились сами, без контроля. — Если нет обломков, значит, самолёт не упал. Но если он не упал, где он? Как он может просто исчезнуть?

— Не знаю, — он сказал это просто, без фальшивой уверенности. — Я не знаю, как это возможно.

— Все говорят, что надо надеяться, — я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Но я не знаю, на что надеяться. На то, что их найдут? На то, что они живы? На то, что это всё просто страшный сон?

— На то, что вы сможете жить дальше, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением.

— Что?

— Надежда не всегда о том, что всё будет, как раньше, — он говорил медленно, будто подбирал слова. — Иногда надежда — это просто уверенность, что вы справитесь. Что бы ни случилось.

Я смотрела на него, и где-то внутри, в самом глубоком месте, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание. Он не пытался меня утешить. Он не говорил того, во что не верил. Он просто был рядом. И этого, странным образом, было достаточно.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему кабинету. Я смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на то, как он идёт — ровно, спокойно, без суеты. И думала о том, что за эти дни он стал для меня чем-то большим, чем начальник. Не другом — я не могла назвать его другом. Но он был тем, кто не задавал вопросов, кто не лез в душу, кто просто принимал меня такой, какая я есть. Злую, испуганную, потерянную.

Я поймала себя на мысли, что жду, когда он снова выйдет из кабинета. Что мне спокойнее, когда он рядом. Что я хочу слышать его голос, даже если он говорит о работе, о цифрах, о бумагах.

Я не знала, что это значит. И не хотела знать. Не сейчас.

Я взяла папку, открыла, заставила себя сосредоточиться на цифрах. Цифры не врали. Цифры были честными. В отчёте за декабрь всё сходилось, только в одном месте была ошибка — сумма не соответствовала итогу. Я исправила, пометила стикером, отложила.

Телефон снова завибрировал. Варя прислала ещё одну статью, на этот раз из западных новостей. Я открыла, пробежала глазами. То же самое: поиски продолжаются, обломков нет, версии меняются. В конце была фраза, которая заставила моё сердце сжаться: «Шансы найти выживших с каждым днём уменьшаются».

Я закрыла статью, убрала телефон в ящик стола. Не хотела больше на это смотреть. Не хотела думать о шансах, о процентах, о вероятностях. Я хотела верить. Верить, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.

Но вера давалась всё труднее.

В шесть часов вечера офис опустел. Коллеги разошлись по домам, оставив после себя запах кофе и приглушённый гул компьютеров. Я осталась одна. Или почти одна — в кабинете Кирилла горел свет.

Я сидела за столом, смотрела в окно на темнеющее небо, и думала о том, что сегодня не было новостей. Ни хороших, ни плохих. Просто тишина. Та же тишина, что и вчера, и позавчера, и все эти дни, которые тянулись бесконечно.