Я подошла, и она подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, но сухие. Она уже выплакала всё, что могла, или ещё не начала — я не знала.

— Ты приехала, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто издалека.

— Приехала, — я села рядом, и мы некоторое время молчали, глядя на взлётную полосу, где, возможно, несколько часов назад приземлились другие самолёты, привезли других людей, которые сейчас разъехались по домам, к своим праздникам, к своим семьям.

— Я не знаю, что делать, — тихо сказала Варя. — Я сижу здесь и не знаю, что делать. Я уже всем позвонила. Родителям Маши, Жени, Леры. Все едут сюда. Все ждут. Но я не знаю, чего ждать.

Я взяла её за руку. Ладонь у Вари была ледяной, хотя в здании было тепло.

— Мы будем ждать вместе, — сказала я. — Что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Ты знаешь про Кристину и Олю? — спросила она.

Я покачала головой.

— Их выписали, — сказала Варя. — Они уже дома. Кристина с лёгким сотрясением, но врачи сказали, что всё будет в порядке. Оля вообще отделалась ушибами. Они... они в шоке. Как и все мы.

Я закрыла глаза. Кристина и Оля живы. Они не полетели. Они остались. Эта мысль была одновременно утешением и новой болью — они остались, а другие нет.

— Я говорила с Кристиной, — продолжала Варя. — Она... она не может поверить. Всё время повторяет, что они должны были лететь. Что они виноваты, что не смогли. Я сказала ей, что это не так. Что никто не виноват. Но она не слушает.

— Как и мы, — тихо сказала я.

— Что? — Варя посмотрела на меня.

— Мы тоже не полетели. Я из-за работы, ты... ты осталась в аэропорту, потому что ждала их. Мы тоже чувствуем себя виноватыми.

Варя сжала мою руку.

— Я думала об этом, — сказала она. — Всю ночь думала. Почему я осталась? Почему я не пошла на посадку? Я ведь могла... я могла купить билет в последний момент, но не купила. Я подумала, что успею на следующий рейс, что догоню их через пару дней. А теперь...

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— А теперь неизвестно, увидим ли мы их когда-нибудь, — закончила я за неё.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу. Снегопад прекратился, и небо стало светлеть, будто пыталось пробиться сквозь тучи. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, сейчас кто-то смотрел на то же небо, но с другой стороны, и тоже ждал.

Через полчаса приехали родители Маши. Я узнала их сразу — по растерянным лицам, по тому, как они держались друг за друга, будто боялись, что если разомкнутся, то упадут. Мать Маши — невысокая женщина с пепельными волосами, такими же, как у дочери — оглядела зал и, увидев нас, направилась к скамейке. Отец шёл следом, держа в руке пухлую папку с документами.

— Инга, — женщина присела рядом, взяла меня за руку. — Вы здесь... это хорошо. Мы будем вместе.

Я кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком, и я боялась, что если открою рот, то разревусь, и тогда уже не смогу остановиться.

— Что говорят? — спросила Варя у отца Маши.

Он покачал головой, разводя руками.

— Ничего. Только то, что мы уже знаем. Самолёт пропал с радаров в пять утра. Последняя точка — над океаном. Поисковая операция идёт, но... погода плохая, видимость нулевая. Говорят, что нужно ждать.

— Ждать, — повторила мать Маши, и в её голосе было столько горечи, что у меня защемило сердце. — Сколько можно ждать? Моя девочка там, а я сижу здесь и жду.

Она заплакала, и отец обнял её, прижал к себе, и я увидела, как его плечи дрожат, хотя лицо оставалось неподвижным. Он держался ради неё, ради всех нас, но я видела, как ему тяжело.

Я встала, отошла в сторону, чтобы дать им возможность побыть вдвоём. Варя последовала за мной.

— Ты как? — спросила она, когда мы отошли к стойке с автоматами по продаже воды.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я звоню им каждые полчаса. Каждый раз надеюсь, что кто-нибудь возьмёт трубку.

— Я тоже, — Варя достала телефон, посмотрела на экран. — Ничего. Даже сообщения не прочитаны.

— А если... — я замолчала, не решаясь произнести это вслух.

— Если что? — Варя посмотрела на меня.

— Если они никогда не прочитают эти сообщения?

Варя побледнела. Я видела, как её лицо становится серым, как снег за окном.

— Не думай об этом, — сказала она резко. — Не смей даже думать. Они живы. Они обязательно живы.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, и в голосе моём прозвучала тоска.

— Потому что иначе... — она не договорила, но я поняла. Иначе жить дальше будет невозможно.

Мы вернулись к скамейке. К родителям Маши присоединились другие люди — родители Жени, брат Леры, какая-то женщина, которую я не знала, но которая, видимо, тоже ждала кого-то с этого рейса. Все они сидели, переговаривались тихими голосами, обменивались номерами телефонов, обещали звонить, если появятся новости.

Я смотрела на них и думала о том, что все мы здесь оказались по разным причинам. Кто-то не успел на рейс, кто-то отложил билеты, кто-то, как я, остался из-за работы. И теперь мы сидим в этом зале, полном ёлок и гирлянд, и ждём чуда. Потому что только чудо может вернуть самолёт, который исчез над океаном.

Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — Кристина.

— Алло, — я отошла в сторону, чтобы говорить.

— Инга, — голос Кристины был хриплым, будто она плакала или не спала несколько дней. — Ты в аэропорту?

— Да. А ты? Ты как? Варя сказала, тебя выписали.

— Меня выписали, — она говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Я дома. Оля тоже. Мы... мы не знаем, что делать. Мы должны были лететь с ними. Понимаешь? Мы должны были быть там.

— Ты не виновата, — сказала я, но Кристина не слушала.

— Если бы не эта авария, мы бы тоже были на том самолёте. Мы бы тоже... — она замолчала, и я услышала, как она всхлипнула. — Я всё время думаю: почему? Почему мы остались, а они нет? Почему нас не пустили на этот рейс?

— Крис, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не виновата. Никто не виноват. Никто не знал. Никто не мог знать.

— А ты? — её голос стал тише. — Ты тоже думаешь, что виновата? Что осталась из-за работы?

Я закрыла глаза. В ушах снова зазвучали слова Кирилла: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, что я думаю.

— Мы должны встретиться, — сказала Кристина. — Мы с Олей приедем в аэропорт. Не можем сидеть дома. Не можем.

— Приезжайте, — я посмотрела на зал, где собралось уже больше сотни человек. — Здесь много народу. Родители Маши, Жени, Леры. Все ждут.

— Мы скоро будем, — Кристина сбросила вызов.

Я вернулась к Варе, которая разговаривала с братом Леры — высоким парнем лет двадцати, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками.

— Они ничего не говорят, — услышала я его голос. — Сидят в своих кабинетах и молчат. А мы здесь сидим и ждём.

— Что мы можем сделать? — спросила Варя, и в её голосе была безнадёжность.

— Не знаю, — парень сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно что-то делать. Требовать. Кричать.

— Кричать не поможет, — тихо сказала я. — Они и так делают всё, что могут.

— Откуда ты знаешь? — он посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Не знаю, — я не стала спорить. — Но я знаю, что сейчас они ищут. Ищут везде. И мы должны верить, что найдут.

Парень отвернулся, и я увидела, как дрожит его подбородок. Ему было, наверное, лет двадцать, не больше. И он не знал, как справляться с этим горем, потому что никто из нас не знал.

Кристина и Оля приехали через час.

Я увидела их ещё издалека — две фигурки в тёмных куртках, которые шли через зал, оглядываясь по сторонам. Кристина была бледнее обычного, под глазом — синяк, который не скрывал тональный крем, и двигалась она осторожно, будто каждое движение отдавалось болью. Оля шла рядом, поддерживая её под локоть, и лицо у неё было такое же белое, как снег за окном.