Я открываю книгу. Первый заголовок – «Вначале». Дальше идут заголовки «Перед неведомым», «Если мы одни во вселенной», «Небесный Иерусалим». Последний – «Символика цифр».

– Опять? Вы уже писали об этом в четырех первых томах.

Энциклопедист не думает огорчаться.

– Это ключ ко всему. Символика цифр. Мой долг – повторять и дополнять ее, ведь она – простейший путь к пониманию смысла эволюции вселенной. Вспомни, Мишель…

Приключения сознания подчинены символике цифр, изобретенных индийцами три тысячи лет назад. Кривая обозначает любовь.

Крест – испытание.

Горизонтальная черточка – привязанность.

Взглянем на сами цифры.

«1». Минерал. Строгая вертикальная черта. Ни привязанности, ни любви, ни испытаний. У минерала нет сознания, он – первая стадия материи.

«2». Растение. Горизонтальная черта, над ней кривая. Растение привязано к земле, горизонтальная черта символизирует корень, мешающий ему двигаться. Оно любит небо и подставляет ему свои листья и цветы, чтобы впитывать свет.

«3». Животное. Две кривые. Животное любит землю и небо, но ни к тому, ни к другому не прикреплено. У него одни эмоции: страх, желание… Две кривые – это два рта, кусающий и целующий.

«4». Человек. Крест. Он на развилке между «3» и «5». Четверка – момент испытания. Либо она развивается и становится мудрецом, пятеркой, либо возвращается в свою стадию «3», животного.

«5». Человек мыслящий. Обратное «2». Он связан с небом верхней горизонтальной чертой и любит землю – нижняя кривая. Это мудрец. Он преодолел свою животную природу. Он отошел от событий и не реагирует ни инстинктивно, ни эмоционально. Он победил своей страх и свое желание. Он любит свою планету и своих соплеменников, но наблюдает за ними издали.

«6». Ангел. Просветленная душа, освобожденная от обязанности перерождаться во плоти. Она вышла из цикла перерождений и превратилась в чистый дух, больше не чувствующий боли и не имеющий больше элементарных потребностей. Ангел – это кривая любви, чистая спираль, идущая от сердца, спускающаяся к земле, чтобы помогать людям, и завершающая кривую вверху, чтобы достичь высшего измерения.

«7». Бог. Или по меньшей мере бог-ученик. Ангел, поднимаясь, достигает высшего измерения. Как и «5», он имеет связь с верхом. Но вместо кривой любви книзу у него прямая линия. Он воздействует на мир снизу. А еще «7» – это крест, перевернутая «4», то есть испытание, перекрестье. Она должна чего-то достигнуть, чтобы продолжить подъем.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, (повторение статьи из тома IV).

Что же еще выше? «8»?

Бой часов, три протяжных удара. Мы торопимся на центральную площадь, к столетней яблоне. Другие боги-ученики в белых тогах прибежали туда раньше нас. Это люди разных возрастов, в том числе те, кому на Земле уже не бывать. Все мы смотрим друг на друга, удивляясь тому, что нас так много, и гадая, что в нас такого замечательного, что мы удостоились чести попасть сюда.

Девушка в желто-шафрановой тоге жестами побуждает нас встать в очередь.

– Это Ора, – шепчет мне Эдмонд Уэллс.

– Не могу сказать, у меня нет часов [2].

Мой наставник улыбается.

– Ты не понял. Ора – греческая полубогиня.

– Их тоже двадцать четыре?

– Нет, – шепчет он мне на ухо, – всего три. Эвномия – Ора Дисциплины, Дика – Ора Справедливости и Эйрена – Ора Мира. Полубогини они потому, что их мать – Фемида, богиня Закона, а отец – Зевс, царь богов.

По тому, как ловко эта Ора строит нас в очередь, я заключаю, что это первая, Эвномия. По-гречески «эв» значит хороший, как в слове «эвфония» – благозвучие.

Ученики по очереди подходят к Эвномии, та отмечает явившихся и указывает им, куда идти. Я тоже называю себя, и Ора пытливо на меня смотрит. Наверное, тоже задается вопросом, не тот ли я, «кого ждут».

Но она всего лишь отправляет меня на Северный проспект, в Амфитеатр.

Там, у входа, опять толчея. Другая Ора, без сомнения, Дика, тоже сверяется со списком. Я умудряюсь заглянуть ей через плечо и увидеть, что Жюль Верн в ее списке зачеркнут и заменен… Эдмондом Уэллсом. Неужели мой наставник заменил экспромтом убитого писателя?

Я называю свою фамилию и получаю коробочку. Любопытство заставляет меня сразу ее открыть. Внутри лежит крест размером с ладонь, с ушком из прозрачного стекла и с цепочкой, чтобы повесить его на шею. На обратной стороне креста три колесика, на каждом буква.

– Анх, – подсказывает Эдмонд Уэллс, – скипетр богов.

Скипетр богов… Под ним номер моей виллы, 142857.

Не отставая от моего наставника и друга, я вхожу в амфитеатр. Полукружьем рядов и центральной сценой он похож на стандартный античный амфитеатр. Ученики собрались кучками и взволнованно переговариваются.

– Прямо как детский сон, – говорю я.

Но мой друг предлагает другую гипотезу:

– Или как в книге. Как если бы кто-то все это описал. Читателю достаточно склониться над страницами, чтобы сценка ожила. С нашим участием.

Я с сомнением пожимаю плечами, но он уверенно продолжает:

– Какой-нибудь писатель, поклонник древнегреческой мифологии, так живо все описал, что вдохнул в свое описание жизнь. По мне, все на свете рано или поздно превращается в роман.

Я подхватываю его мысль:

– Если так, то писатель наблюдает за нами, как за своими персонажами. Но придумал ли он уже всю историю? Начал с конца или нащупал интригу одновременно с нами, своими героями?

Он смотрит на меня наполовину серьезно, наполовину насмешливо.

Девушка в желтой тоге и венке из цветов и плодов отодвигает нас в сторону, чтобы мы не мешали входящим.

– Третья Ора?

– Нет, эта больше похожа на другую полубогиню, Персефону – воплощение времен года.

Я вдыхаю ее аромат. Похоже на ландыш и лилию. Скорее всего, это Весна. Я любуюсь ее золотистыми глазами, льняными волосами, хрупкими руками. Меня так и тянет к ней прикоснуться, но Эдмонд Уэллс не дает.

Я рассматриваю своих одноклассников, усевшихся там и сям. Здесь хватает знаменитостей: я узнаю художника Тулуз-Лотрека, романиста Гюстава Флобера, Этьена де Монгольфье, одного из двух братьев-изобретателей воздушного шара, мастера керамики Бернара Палисси, художника-импрессиониста Клода Моне, авиатора Клемана Адера, скульптора Огюста Родена. Из женщин мне знакомы драматическая актриса Сара Бернар, скульптор Камилла Клодель, физик Мари Кюри, актриса Симона Синьоре, танцовщица-шпионка Мата Хари.

Эдмонд Уэллс, сама галантность, подходит к последней.

– Здравствуйте, я Эдмонд Уэллс, а это мой друг Мишель Пенсон. Вы, кажется, Мата Хари?

Молодая брюнетка утвердительно кивает. Мы обмениваемся взглядами, не представляя, о чем дальше говорить.

Понемногу смеркается, мы собираемся на верхней галерее. В небе загораются сразу три луны, образующие треугольник. Вершина горы Олимп по-прежнему окутана туманом.

От нетерпения я громко задаю не дающий мне покоя вопрос:

– Что там, наверху?

Первым мне отвечает Винсент Ван Гог:

– Серый фон с красновато-коричневым отливом, отблески оранжевого и синего.

– Загадка, – шепчет Мата Хари.

– Магия, – высказывается изобретатель Жорж Мельес.

– Архитектор Вселенной, – предполагает вполголоса Гюстав Эйфель.

– Кинопродюсер, – говорит Симона Синьоре.

– Принцип всего, – грезит Мари Кюри.

– Мы в Олимпии, – неуверенно напоминает Сара Бернар. – Вдруг там… Зевс?

– Ровным счетом ничего, – произносит резкий голос позади нас.

Все дружно оборачиваются. Перед нами человечек с длинными нечесаными волосами, в круглых очечках, с бурой бородой.

– Ничего там наверху нет. Ни Зевса, ни Архитектора, ни магии… Ни-че-го. Не считая снега и мглы. Как всегда высоко в горах.