– Там, внизу, на скале, я стал свидетелем преступления.

Дионис смотрит на меня благодушно, не проявляя большого интереса к моим словам.

– Вам удалось опознать жертву? – спрашивает он.

– Думаю, это был Жюль Верн.

– Жюль Верн? – Он просматривает свой список. – Жюль Верн… Нашел: писатель-фантаст девятнадцатого века. Сильно, даже слишком, опередил свое время… И чрезмерно любопытный. Учтите, у любопытных часто возникают проблемы.

– Проблемы?..

– Не слишком любопытствуйте. Знаю, нам будет трудно за всеми уследить, в этом потоке набирается очень уж много учеников. Пока что оставайтесь на месте, на своей вилле. Чувствуйте себя там как дома.

Как же долго я не испытывал этого чувства!

– Ночи в Эдеме прохладные, рассветы тоже. Советую расположиться поудобнее. Вилла 142857. Ангелочек вас проводит. Это недалеко, но если вы устали, можете доехать на кентавре.

Ангелочек – девушка-бабочка; кентавр – человек-конь. Все эти помеси человека и животного – химеры. Сколько их тут еще? Невольно вспоминается «Остров доктора Моро», где ученый скрещивал людей и зверей.

– Лучше я сам. Где это?

– Пойдете по широкой улице, пересечете центральную площадь, свернете налево на третью по счету улицу, Оливковую. На ней вы легко найдете свой номер. Отдыхайте, но будьте наготове. По трем длинным ударам часов поспешите на главную площадь.

Я надеваю полученные от Диониса сандалии. Обутый, в белоснежной тоге, я вхожу в высокие ворота Олимпии.

Из Откровения Иоанна Богослова:

«…Перенес меня на высокую гору и показал мне святой город Иерусалим. В его огромной, высокой стене двенадцать ворот, у ворот – двенадцать ангелов. На воротах выбиты имена двенадцати племен сынов Израилевых…»

«Город – квадратный, длина равна ширине…»

«Он залит светом Божьей славы… В Его свете народы будут устраивать свою жизнь… Ничто нечистое не войдет в него, никакой носитель мерзости и лжи».

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

Перед моим восхищенным взором раскинулся город богов.

Широкий проспект, обсаженный кипарисами, пронзает его светлой бороздой. Я ступаю на главную улицу Олимпии.

Холмы и долины по обеим сторонам улицы усеяны огромными строениями, задуманными, во всей вероятности, титанами. Густая сеть речушек с деревянными мостиками, озерца с сиреневыми кувшинками. К югу крутые холмы с широкими террасами, где колышутся бамбук, тростник, пальмовые ветви. Можно подумать, что этот город привиделся в бреду хмельному архитектору, иначе не объяснить все эти ступени разной высоты внутри высоких стен.

Проспекты, улицы, переулки заполнены пестрыми толпами. Молодежь облачена, как я, в белые тоги; вероятно, это тоже боги-ученики. Они не обращают на меня ни малейшего внимания.

Молодая женщина в желтой тоге выгуливает трехголовую таксу, подобие мини-цербера. Повсюду мелькают кентавры, сатиры, херувимы.

Я уже различаю «мужчин» и «женщин». Мотыльков с юношескими замашками, кентавров женского пола, скрывающих длинными волосами свои пышные груди.

Чем дальше я захожу, тем больше открываю диковин. Торжища, где люди и чудища объясняются знаками, белокаменные домики с коринфскими колоннами под красной черепицей, резные балюстрады, медные фонтанчики, где плюются водой каменные тритоны.

Теплый воздух благоухает пыльцой и свежепостриженным газоном. Кажется, я уже могу различить вдали поля пшеницы и огороды. Там и сям пасутся, совсем как на Земле, безразличные к умопомрачительным пейзажам обыкновенные травоядные, а вовсе не химеры: козы, овцы, коровы.

За соснами белеют виллы в несколько этажей.

Проспект упирается в круговой перекресток с бассейном посередине, в центре бассейна островок со столетним деревом. Подойдя ближе, я узнаю в этом величественном дереве яблоню. С ее ветвей свисают золотые плоды. Вдруг эта яблоня посреди райского сада – Дерево познания добра и зла, из-за которого расстались с Раем Адам и Ева? Кора дерева изъязвлена тысячелетними бороздами, ветви касаются земли острова, извиваются среди камней, тянутся к небесам, раскидываются вширь, за края бассейна, и даже за стену города. Тень от него простирается почти на всю центральную площадь.

Снова мне на память приходят отрывки из Апокалипсиса: «Среди площади древо жизни… и листья дерева – для исцеления народов».

От центральной площади отходят четыре перпендикулярных друг другу широких проспекта. На указателях написано:

«на восток: Елисейские Поля.

на север: Амфитеатр и Мегарон

на запад: Пляж».

Непонятно, что на юге. Голову мне освежает легкий ветерок. Я оборачиваюсь и вижу рыжеволосого ангелочка с личиком мятежницы, бесшумно летящего следом за мной.

– Чего тебе? Как твое имя?

Химера чихает, я даю ей край своей тоги, чтобы она высморкалась.

– Ну, раз ты ничего не хочешь мне сказать, то будешь для меня… мушкой-сморкалкой. Когда рубишь дрова, становишься дровосеком, когда читаешь – читателем, а когда сморкаешься…

Мушке явно не нравится, что я над ней потешаюсь. Она опять показывает свой узкий язычок, гримасничает, закатывает глазенки. Я ее передразниваю: тоже показываю язык, а потом, махнув на нее рукой, шагаю дальше.

В отличие от прямых проспектов, все здешние улицы изгибаются вокруг центральной площади. Перед домами раскинулись сады неведомых мне деревьев, цветы которых похожи на орхидеи, а благоухают сандалом и гвоздикой.

Дом номер 142857 оказывается белой виллой под красной черепицей, прячущейся за кипарисовой изгородью. Ни тебе забора, ни стены, все открыто. Гравийная дорожка ведет к незапертой двери. Я показываю назойливому ангелочку жестами, что это теперь мой дом и что мне хочется побыть одному. Я захлопываю дверь у нее перед носиком, пусть и дальше недовольно кривляется.

Деревянная задвижка – способ заблокировать дверь и повод для выдоха облегчения. Я тут же испытываю прилив наслаждения оттого, что здесь меня никто не побеспокоит. Давненько со мной этого не бывало. «Я дома». Исследую свое жилище: просторная гостиная с красным диваном посередине, низкий столик из черного дерева напротив белой стены, на которой висит плоский телевизор. Сбоку книжные полки, но все страницы в книгах пустые, без единой буквы.

К телеку не прилагается пульта.

Книги без текста.

Преступление без расследования.

Справа от книжных полок стоит кресло, рядом письменный стол с кучей ящиков, на столе гусиное перо в чернильнице. Уж не ожидается ли от меня, что я примусь строчить в пустых книгах?

Что ж, мои приключения заслуживают, чтобы о них поведать. Вот только с чего начать? «Почему бы не с буквы А? – подсказывает внутренний голос. – Логично же». С «А» так с «А». Я сажусь к столу и пишу.

«А… А вправе ли я все пересказать? Даже теперь, глядя назад, мне трудно поверить, что я, Мишель Пенсон, стал участником потрясающей эпопеи и…»

Перо повисает в воздухе. Ведь я был далеко не только Мишелем Пенсоном. В Раю обнаружилось, что за три миллиона лет я прожил сотни жизней. Побывал охотником, крестьянином, домашней хозяйкой, ремесленником, нищим бродягой. Женщиной, мужчиной. Знавал изобилие и нищету, благополучие и болезни, власть и неволю. Банальные, по большей части, жизни… Но около десяти карм представляли интерес. Увлеченная астрономией одалиска в египетском серале, друид, врачующий травами в Броселиандском лесу, солдат с волынкой в саксонской Англии, ловко владеющий саблей самурай в японской империи, танцовщица, пляшущая канкан перед несчетными зрителями в Париже в 1830 году, врач – пионер асептической хирургии в царском Санкт-Петербурге…

По большей части эти невероятные жизни кончались плохо. Друид стал свидетелем бойни, разочаровался в своих соплеменниках и предпочел свести счеты с жизнью. Танцовщица покончила с собой из-за несчастной любви. Русский врач умер от туберкулеза. И все же методом проб и ошибок я понемногу совершенствовался.