— Почти? — спросил Алексей.

— Потому что полностью запрещать наследственную линию нельзя, если она уже существует. Её можно лишь связать режимами допуска, наблюдения и применения.

Вера стояла неподвижно, но Алексей видел, как побелели её пальцы на портфеле.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что его дар связан с древним боевым протоколом?

— Я хочу сказать, — ответил Троицкий, — что если сегодняшний выброс действительно был не случайным побочным эффектом, а зародышем сухого убывания, то речь идёт уже не просто о неудобной линии. Речь идёт о протоколе, который в своё время едва не сжёг стране собственные магистрали.

Тишина стала совсем другой.

Не академической. Не человеческой.

Имперской.

Такой, в которой имя опасности уже произнесено, а дальше люди начинают мысленно расставлять вокруг тебя не мебель, а оцепление.

Алексей почувствовал, как где-то глубоко, под всей усталостью и болью, шевельнулось холодное раздражение.

— «Едва не сжёг стране магистрали» — это обычно та часть истории, которую рассказывают без деталей, чтобы страшнее звучало, — сказал он.

Троицкий даже не моргнул.

— Вам нужны детали? Хорошо. В конце войны западных контуров один из родов старой пепельной ветви попытался применить этот аспект на узле связки полевых башен. Протокол должен был высушить вражеское сопряжение. Вместо этого пошла цепная деградация: кондуиты, подпитка, временные удержания, человеческие операторы. За трое суток легли шесть линий, два города жили без защиты, а потом начались пожары, потому что резервы подавали не туда и не тем. С тех пор Империя относится к таким вещам без юмора.

— Империя вообще редко смешна, — сказал Алексей.

— И правильно делает, — отрезала женщина из правового отдела.

Полковник сложил руки за спиной.

— Итак. Вопрос стоит просто. Мы либо фиксируем зародыш запрещённого военного аспекта и передаём вас в имперский контроль под наблюдение надзора, либо Академия оставляет вас внутри своего контура на условном допуске, но тогда условия будут жёстче стандартных. Очень жёстче.

— А третий вариант? — спросил Алексей.

Полковник посмотрел на него так, как смотрят взрослые на ребёнка, который уточняет, нельзя ли пережить падение с крыши красиво.

— Третий вариант — вы сейчас пытаетесь уйти, и тогда вас берут уже не мы.

— Красиво. Значит, всё-таки клетка.

— Вы называете это как хотите. Я называю это управляемым риском.

Магистр контуров вмешался тихо, но так, что его услышали все:

— Я бы оставил его здесь.

Женщина из правового отдела резко повернулась к нему.

— На каком основании?

— На профессиональном, — ответил магистр. — Он сорвался от боли и близкого контакта. Не было целенаправленного протокола. Не было развёртки. Не было попытки закрепить распад. Он даже не понял, что именно сделал. Это опасно, да. Но это ещё не пользователь. Это носитель на пороге.

Троицкий посмотрел на магистра с ленивым интересом.

— Вы любите трудные случаи?

— Я люблю случаи, которые не стоит сразу отдавать людям вроде вас.

— Очаровательно.

Полковник молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Условный допуск остаётся в силе. Но с изменениями. Господин Пепельный, с этого момента вы прикрепляетесь к режиму внутреннего наблюдения Академии. Отдельный сектор проживания. Ограничение на самостоятельный доступ к тренировочным блокам, библиотечному архиву, арсеналу и внешним контактам. Любой контакт с печатью сопряжения — только под контролем. Любое применение дара — только в присутствии допущенного наставника или магистра. О каждом приступе, отклонении, следовом эффекте или срыве вы сообщаете немедленно. Попытка скрыть — основание для передачи в имперский надзор.

— А если я не люблю доносы на самого себя? — спросил Алексей.

— Придётся полюбить, — сказала женщина из правового отдела.

— Какая у вас насыщенная вера в воспитание.

Она хотела ответить, но полковник уже продолжал:

— Кроме того, на ваш особый статус будет наложен внутренний гриф. Большинство студентов не увидят формулировок. Но преподавательский состав увидит всё, что нужно.

— То есть охота уже открыта, просто пока в приличных выражениях, — сказал Алексей.

— Называйте как угодно, — повторил полковник. — Главное, чтобы вы остались живы достаточно долго, чтобы от этого был смысл.

Елена, всё ещё стоявшая у края круга, тихо усмехнулась.

— Поразительно, как много людей сегодня хотят вашей жизни из совершенно разных соображений.

Троицкий впервые взглянул на неё с лёгким раздражением.

— А вы, Елена Игоревна, сегодня хотите чего?

Она опустила глаза на испорченный рукав, потом снова на Алексея.

— Пока — узнать, он опаснее для себя или для окружающих.

— Неполный ответ, — сказал Троицкий.

— Других у меня для вас нет.

Алексей отметил это автоматически.

Она не испугалась ни службы, ни правового отдела, ни новой цены его дара. Только скорректировала интерес.

Совсем нехорошо.

Полковник повернулся к нему:

— У вас есть вопросы?

— Да, — сказал Алексей. — Сколько времени у меня до основного разбора в совете?

— Если вы думаете, что я подгоню график под ваш политический театр, — начал полковник.

— Я думаю, — перебил Алексей, — что если я не буду понимать сроки, то часть вашего управляемого риска быстро превратится в плохо управляемую ярость.

Магистр контуров едва заметно хмыкнул.

Полковник ответил не сразу:

— Два-три дня до предварительного уведомления. Дальше — как пойдёт.

Два-три дня.

На обучение — ноль.

На адаптацию — ноль.

На чужую охоту — вполне достаточно.

— Тогда ещё вопрос, — сказал Алексей. — Кто будет моим наставником?

Магистр контуров поднял голову.

— Похоже, я.

Женщина из правового отдела недовольно поджала губы.

— Вы уверены?

— Нет, — ответил он. — Но остальные либо испугаются, либо начнут ставить на нём опыты под видом дисциплины. Мне это надоест быстрее, чем ему.

— Очень лестно, — сказал Алексей.

— Не обольщайтесь. Я просто не люблю криворуких коллег.

На этом формальная часть закончилась.

И сразу началась настоящая.

Потому что как только сетку опустили и студенты снова получили право двигаться, Академия зажила той жизнью, ради которой, возможно, и строилась: жизнь слухов, фракций, наблюдения, выбора, к кому примкнуть и кого попробовать на зуб.

Артур Крестов поджидал их у выхода из тренировочного блока.

Не один. С ним стояли ещё двое — коренастый брюнет с эмблемой внешних контуров и светловолосая девушка в коротком сером форменном жакете, у которой в лице было слишком много смешливой жестокости, чтобы считать её случайной фигурой.

— Ну что, редкий экспонат, — сказал Артур, когда Алексей подошёл. — Теперь вы официально страшнее, чем обещали.

— Поздравляю. Вы добились своей сплетни первым.

— Это не сплетня. Это образовательный процесс.

— Тогда у вас тут очень больное образование.

Артур усмехнулся и отступил ровно на полшага, пропуская вперёд девушку.

— Милена Брасова, — представил он. — Любит опасные вещи, чужие тайны и хорошие скандалы. В разном порядке в зависимости от голода.

Милена оглядела Алексея с таким интересом, с каким люди обычно оценивают либо породистую лошадь, либо новый яд.

— Вы выглядите хуже, чем в слухах, — сказала она.

— А вы — лучше. Неприятно, но терпимо.

Она расхохоталась.

— Он мне нравится.

— Ты просто голодная, — лениво заметил Артур.

— И это тоже.

Вера встала ближе к Алексею, почти незаметно закрывая ему левый бок.

— Вам что-то нужно? — спросила она сухо.

— Пока — только знакомство, — сказала Милена. — В Академии полезно понимать, кто именно сегодня превратил тренировочный рукав Ратской в историю на ближайшую неделю.

— На день, — поправил Артур. — Через неделю нас займёт что-нибудь ещё более дурное.