— Пусть смотрят, — сказал он ещё утром, затягивая ремни на упряжи. — Если уж ехать на чужой пир как покойник, то хотя бы с табличкой.

Марфа Егоровна провожала их с крыльца, не кутаясь, несмотря на ветер.

— Не вздумай там красиво умирать, — сказала она Алексею. — Красота в нашем положении — лишний расход.

— Постараюсь разорить их чем-нибудь подешевле.

— Вот это уже деловой подход.

Вера сидела внутри напротив него, держа на коленях жёсткий кожаный портфель с копиями, выписками и свёрнутыми схемами. Она почти не моргала с самого выезда. Очки сползали на переносице, и она машинально поправляла их одним и тем же движением, когда думала слишком быстро.

Клим сидел рядом с кучером, хотя место старого вассала было скорее в бою, чем на козлах. Но сегодня он хотел первым видеть ворота, охрану и лица тех, кто встретит их не как гостей.

Алексей откинулся на спинку сиденья ровно настолько, чтобы не раздражать перевязанную руку. Яд отступил, но не ушёл. Под кожей ещё жили странные короткие прострелы, а пепельный дар после ночи вёл себя так, будто запомнил дорогу наружу и теперь в любой момент мог проверить, не захочет ли хозяин снова сыграть с огнём в кости.

Кольцо на пальце сидело плотно, как влитое.

На коленях у Алексея лежал узкий деревянный футляр с печатью сопряжения. Не на виду — но достаточно близко, чтобы он ощущал её присутствие. Словно вез не вещь, а закон, положенный в коробку.

— Они попытаются не пустить вас сразу, — сказала Вера, глядя в окно на проплывающие ограды. — Или пустят через унижение. Проверка крови, подтверждение права, оглашение причин внеочередного обращения, сомнения в дееспособности, вопросы по вашему состоянию после вчерашнего.

— Пусть, — ответил Алексей.

— Я не закончила.

— Я заметил.

— Потом они будут тянуть. Давить формулировками. Потребуют чётко определить предмет спора, чтобы не дать вам говорить шире. Если вы начнёте с Ратских, вас сведут к семейной тяжбе. Если с Вельских — к долговому спору. Если с Воронцовых — к недоказуемому обвинению. Вам нужно не обвинять первым. Вам нужно принудить их самих признать, что предмет больше одного дома.

Алексей посмотрел на неё.

— Вы не спали.

— Немного.

— Сколько — «немного»?

— Достаточно, чтобы ненавидеть их заранее, — ответила она спокойно.

Уголок его рта дёрнулся.

— Полезное состояние.

— Для архивиста — не всегда. Для суда — часто.

Он перевёл взгляд в окно.

Карета въехала на широкую улицу, ведущую к старой резиденции Кланового собрания. Здание стояло особняком от административных ведомств и дворянских особняков, словно намеренно подчёркивало свою древность и нелюбовь к текущей власти. Серый камень, высокие арки, бронзовые флагштоки, две башни без лишнего декора, только гербовые щиты над входом. Не имперское учреждение. Не городская дума. Место, где веками решали вопросы не закона, а силы, завернутой в законный вид.

У ворот уже стояли кареты.

Много.

Гербы на дверцах, цветные ленты на упряжи, сопровождающие в ливреях. Дом Вельских — тёмно-зелёный щит с серебряным зубцом. Дом Лигиных — вытянутая чернильная лилия. Дом Ратских — соколиное крыло на тёмном поле. Были и другие, мельче, осторожнее, но сегодня Алексею интересны были не они.

Карета Пепельных покатилась медленнее.

У ворот их заметили не сразу. Потом заметили. И воздух вокруг будто чуть сместился. Не потому, что кто-то крикнул или указал пальцем. Просто люди, привыкшие нюхом чувствовать чужие слабости, узнали запах скандала.

Клим соскочил первым и открыл дверцу. Ветер ударил в лицо холодом и городским дымом.

— Ну, — сказал он, не протягивая руки, потому что знал: Алексею это сейчас не нужно. — Пошли испортим приличным людям день.

Алексей вышел на мостовую.

Слева, у колонны, двое молодых людей в дорогих плащах и с ленивыми манерами мгновенно прервали разговор. Справа, возле ступеней, какой-то секретарь с папкой на сгибе локтя так резко отвёл глаза, будто уже понимал, что сегодня его запишут свидетелем чего-то неприятного. В верхнем окне мелькнула чья-то фигура.

Слухи о вчерашней часовне дошли быстро.

Хорошо.

Пусть сегодня никто не делает вид, что Пепельный пришёл просто поклянчить милость.

На нижней ступени их остановили двое привратных в тёмно-синих мундирах с бронзовой цепью совета на воротниках.

— Цель визита? — произнёс старший с той выученной вежливостью, за которой обычно прячут желание выставить человека обратно на улицу.

Алексей посмотрел на него как на стену, которую придётся открыть правильно.

— Внеочередное обращение живой линии дома Пепельных по вопросу непогашенного междомового обязательства, затрагивающего сопряжённую инфраструктуру губернского значения.

Привратный моргнул.

Вера чуть опустила взгляд, скрывая мимолётное удовлетворение.

— Ваше имя?

— Алексей Николаевич Пепельный.

— Ваш статус подтверждён?

Алексей вынул правую руку из перчатки и показал выжженный родовой знак на коже.

Привратный посмотрел, но не отступил.

— Этого недостаточно. Нужен действующий допуск или приглашение.

— У меня нет приглашения. У меня есть право.

— Право ещё предстоит признать.

— Тогда позовите того, кто имеет полномочия признать его на месте.

В голосе Алексея не было нажима. Только скука человека, которого уже утомили чужие попытки делать вид, будто дверь важнее того, кто умеет вынести стену.

Привратный открыл рот, но вмешался третий голос:

— Господин Пепельный. Какая неожиданность.

К ступеням спускался Дмитрий Ратский.

Сегодня он выглядел ещё безупречнее, чем в часовне. Тёмный сюртук, серый плащ, чёрные перчатки, узкий знак дома на лацкане. Лицо выспавшееся. Глаза внимательные. Улыбка — ровно настолько вежливая, чтобы быть оскорблением.

— Я думал, вам потребуется больше времени на восстановление, — сказал он.

— Слабых всегда хоронят слишком рано, помните?

Дмитрий чуть улыбнулся.

— Помню. Но вы пришли не на дуэль, Алексей Николаевич. Здесь людей добивают скучнее.

— Тем более стоило приехать пораньше. Скуку нужно пресекать в начале.

Несколько человек у входа уже слушали, не скрывая этого.

Дмитрий перевёл взгляд на привратных.

— Пропустите. Господин Пепельный, насколько я понимаю, хочет развлечь совет обращением вне очереди. Не будем лишать почтенное собрание редкого удовольствия.

Старший привратный колебался.

— Но без внесения в реестр и подтверждения допуска…

— Так внесите, — сухо сказал Дмитрий. — Или вы хотите потом объяснять старшим домам, почему носитель живой линии и спорного обязательства остался стоять на ступенях? Вас не похвалят.

Это было сказано не в помощь. Это было сделано для публики. Показать, что Ратские настолько уверены в исходе, что сами впускают его внутрь.

Алексей это понял. И принял.

Потому что самоуверенность противника — тоже форма имущества. Иногда самой ликвидной.

Их впустили.

Внутри здание было устроено так, чтобы человек чувствовал: здесь всё переживёт его, его обиды, его амбиции и даже его дом. Высокие коридоры, тёмный камень, полы из старого полированного дуба, бронзовые светильники, гул шагов под сводами, портреты прежних председателей совета, большинство из которых смотрели так, словно давно разочаровались в живых.

В приёмной уже ждали.

Секретари, младшие представители домов, пара магов-проверяющих, один человек из палаты регистраций и сухая дама с печатной книгой на пюпитре. Она подняла глаза на Алексея, и её лицо на долю секунды стало почти человеческим.

— Имя.

— Алексей Николаевич Пепельный.

— Дом?

— Пепельные.

— Основание обращения?

— Живая линия при наличии печати сопряжения и непогашенное междомовое обязательство, затрагивающее сопряжённую инфраструктуру губернского значения.

Теперь уже молчание стало длиннее.

Дама опустила взгляд в книгу.