Нет, кое-что нам удалось отыскать. Но – пока даже сложно сказать, что здесь важно, а что не имеет отношения к моей задаче. Вот, к примеру, как понимать найденное в одной из легенд упоминание, что кто-то из первопредков “видел братьев своих сквозь, а тако ж и иных людей”? В целом, здесь может идти речь и о возможности видеть чужие дары, и о целительском таланте, например. А что? Диагностика – это тоже “видение насквозь”. Почему-то внешность обладателя дара описывалась куда подробнее, чем сам дар. Известно, что “видящий сквозь” был “высок и власами темен”.

Хотя вообще-то можно понять, почему такая внешность привлекала внимание – у большинства жителей Поллара волосы светлые. Хотя, к примеру, тот же дядя Лиош Маренич, возможный отец Томаша Вежецкого, как раз темноволосый. И, кстати, высокий. Хм…

А вот у Томаша, как и у его брата, волосы светлые. Интересно – темный цвет волос обычно доминантный. Но глаза… глаза темные, карие. У Марека – серые, как у его матери.

…Или вот в другой легенде упоминался еще один первопредок, способный “обращать вино в воду, воду – в зелье целительное, а зелье то – в яд”. В целом суть дара понятна – выходит, речь об изменении состава и свойств веществ. Этакая встроенная алхимическая лаборатория. Но во что мог трансформироваться такой дар в потомках – ослабленный и разбавленный?

…Из библиотеки мы уходили поздним вечером, не успев разобрать и четверти томов, где гипотетически что-то можно было найти. Нашей добычей стала тетрадь с таблицей, куда мы начали вписывать найденные упоминания о дарах – и все, что было известно об их обладателях. Кто знает, что может оказаться важным. Увы, пока в таблице было заполнено удручающе мало строк.

Распрощались с Ратко уже за воротами университетского городка – ему предстояло ловить кэб, а мне – подниматься в свою мансарду напротив ворот.

…А в мансарде ожидала почтовая шкатулка – кажется, едва ли не подпрыгивающая и готовая вот-вот лопнуть.

Я, не переобуваясь, прошла в свой кабинет и откинула крышку шкатулки. Стопка конвертов вспухла над ней, будто пружина, сжатая до сих пор и наконец отпущенная. Надо же… и кому я вдруг понадобилась?

От папы… это, понятно, главное, его стоит отложить в сторонку – чтобы просмотреть первым делом.

От семейного адвоката – это тоже важно. Похоже, не смог меня сразу найти и спешит сообщить новости по разбирательству.

От отдела дознания… хм.

Из королевской городской лечебницы. А это о чем?

От ректора. Любопытно, уж ему-то ничего не стоило разыскать меня в университете… а впрочем, это обычно меня легко найти по расписанию лекций, а сегодня я бродила по академгородку вольным привидением.

От… хм, кэри Малены Милич? Фамилия знакомая, но никакой Малены я определенно не знаю. Какая-то родственница моего бесценного лаборанта и помощника?

Нахмурившись, я распечатала конверт – простой, из дешевой сероватой бумаги.

“Досточтимая кэри Морриш, я пишу вам, уповая на ваше благоразумие…”

Мама. Мама Ратко. И она…

Уверена, что сын ее в меня страстно влюблен. А я не то чтобы на эту страсть отвечаю, но то ли из тщеславия, то ли по еще какой причине, поощряю. А может, и не замечаю даже, что мне как натуре возвышенной простительно, но вот для мальчика…

В общем, мама переживала. Потому что осознавала отлично, что пары из нас никакой не выйдет, правда, не по тем причинам, что имеют значение для меня. И несчастному юноше предстоит страдать. В ее глазах – девица из старой семьи, да еще богатого рода, никак не может всерьез обратить внимание на молодого человека вроде Ратко – у которого за душой ничего, кроме толпы родственников. В общем, обыкновенного…

Тут я хмыкнула. Кем-кем, а обыкновенным я бы Ратко точно не назвала – он талантливый, он нестандартно мыслит, он…

Влюбленный? Как-то я иначе представляла себе страстно влюбленных.

Впрочем, что я о них знаю на самом деле? Марек… наверное, не лучший образец.

Еще, кажется, кэри Милич считала меня изрядно старше, чем я есть на самом деле.

В общем, взывала она к моему благоразумию и умоляла не поощрять фантазий бедного запутавшегося мальчика. И лучше бы вообще не общаться с ним.

Просила она об этом, надо сказать, исключительно уважительно.

Ох… а вот лишиться Ратко почему-то совсем не хотелось. Пожалуй, из всех людей, которых я не посвящала в свою историю целиком, с ним я могла говорить свободнее всего – он очень о многом догадывался сам. Да и помогал мне немало.

Честно говоря, мне даже не сразу удалось собраться с мыслями – уж очень неожиданным оказалось это послание. Да ведь Ратко сам говорил, что опекает меня примерно так же, как своих сестер! И ему… интересно со мной.

С другой стороны… как все это выглядит со стороны? Ну да, ну да. Парень, страстно увлеченный собственным исследованием, вдруг с головой погружается в совершенно чужую тему. Да еще “присматривает” в поездках, помогает вне лаборатории – что даже в отработку ему не запишется. Наверняка и говорит обо мне немало. В целом, матушку его можно понять. Надо попросить его при встрече, чтобы успокоил родных.

И, пожалуй, стоит уточнить на всякий случай, не влюбился ли он в меня, часом. Все же это было бы исключительно некстати.

Еще раз изумленно качнув головой, я отложила письмо и взяла в руки следующий конверт.

Письмо из королевской городской лечебницы оказалось предсказуемым. Меня вежливо уведомили, что если я желаю принять дальнейшее участие в судьбе девицы Агнешки Сабо, следует явиться в лечебницу для решения “формальных вопросов”. Надо полагать, диагноз маленькой Агнешки более или менее прояснился и теперь нужно оплатить лечение.

Семейный адвокат кэр Потапчик сообщил, что в расследовании взрыва обнаружены некие новые улики и меня, возможно, вызовут еще на допрос. Заклинал не ходить без него. И не подумала бы! Хотя ох как не хочется влезать еще и в это расследование – его-то есть кому провести и без меня. Достаточно с меня расследования того, что еще не случилось.

Ректор в своем письме витиевато и иносказательно предлагал мне новенькую лабораторию и лучшие условия для исследований… намекая, что с моей стороны было бы весьма любезно все же взять вину за взрыв на себя. Ну надо же – блестящая идея моего декана нашла самый горячий отклик!

Письмо отца оказалось коротким и довольно туманным.

“Ясного дня, дочь. Во-первых, хочу сообщить, что всю семью Морриш пригласили на церемонию имянаречения сына Горичей. Надо полагать, ты, как всегда, не явишься и нам с твоей мамой придется выдумывать этому вежливое объяснение.

Во-вторых, тебе передавал привет твой дядя Лиош. Давненько он не бывал в Полларе, да и в этот раз прибыл совсем ненадолго по делам семьи. Догадываюсь, что ты хотела бы поговорить с ним, но – увы. Разумеется, он не мог не навестить нас, однако пробыл не более часа и ушел незадолго до заката, а уже ночью отбывает его черепаха назад на Алесские острова. Его служба не позволяет отсутствовать слишком долго. Но могу тебя утешить – едва ли он бы стал отвечать на те вопросы, что больше всего тебя интересуют. Впрочем, полагаю, если поразмыслить, кое-какие вопросы могут ответить на себя сами, не так ли?”

Нахмурившись, я отложила письмо. Зачем папа его вообще писал? На первый взгляд, он не сказал вообще ничего. Точнее – да, визит дяди Лиоша – это действительно важно… было бы, будь у меня хоть один шанс успеть с ним поговорить. Действительно, вероятность, что он вопреки всем традициям расскажет о родовом даре своей семьи, ничтожна, но я бы хоть попыталась.

Если только… папа не пытался намекнуть мне на то, что не рискнул доверить бумаге – все-таки он уважает чужие тайны, даже если догадаться о них оказалось на удивление просто.

Что за “семейные дела” требуют обязательного присутствия дяди Лиоша? В прошлом году погиб от случайно сработавшего защитного артефакта его старший брат, а следом слегли и родители – так что сейчас Лиош единственный взрослый и дееспособный член своей семьи. По крайней мере, по крови – а значит, и по дару. В Полларе остались еще его невестка и племянница, но той всего лет десять.