— Кузнецов, — произнёс он, растягивая мою фамилию по слогам. — Твои пальцы сказали за тебя.

Он подошёл ближе, остановился прямо передо мной, заложив руки за спину. Желтозубая улыбка стала ещё шире.

— Добро пожаловать в тюрьму, сучка!

Он рассмеялся — гортанно, с присвистом. Ему явно нравилось то, что он сейчас делал. Маленькая и грязная власть над иностранцем опьяняла, в его глазах я пал, пал за то, что несколько десятков минут назад требовал консула и разговаривал с ним как с равным.

Я промолчал, а он махнул рукой охраннику, и меня отстегнули от скамьи. Подхватили под руки и повели к выходу.

Мы вышли во двор. Где влажный воздух лизал мне лицо, смешиваясь с запахом гниющей органики и выхлопных газов. Солнце уже село, но темнота ещё не наступила — а тусклые лампы заливали территорию желтоватым и болезненным светом.

Передо мной стоял микроавтобус с решётками на окнах. Внутри — пластиковые сиденья, на которых уже сидели двое заключённых в синей робе. Они даже не посмотрели в мою сторону.

Меня загрузили внутрь. Тот, который улыбался, сел на переднее сиденье и что-то сказал водителю по-кхмерски.

И автобус тронулся. Ехали недолго — минут двадцать, не больше. Город кончился, начались какие-то склады, пустыри, а потом ещё одно бетонное здание, только стены высотой были метров пять и колючая проволока поверху спиралями. Вышки с прожекторами по углам. Ворота были массивные и металлические, с приваренными петлями для засовов. Внутри периметра угадывалось несколько зданий, похожих на старые школьные корпуса. Серые и с решётками на окнах.

Над воротами — табличка на кхмерском и французском. Prison de Prey Sar.

Автобус въехал внутрь.

Меня вывели и повели в здание. Внутри всё разило сыростью.

В просторном помещении, куда меня завели, стоял металлический стол, за которым сидел камбоджиец в форме, с пистолетом на ремне. Худощавый, с острыми чертами лица. Он молча заполнял бумаги, изредка поглядывая на меня.

Далее меня заставили раздеться догола. Обыскали, как водится, везде. Забрали мои вещи: кроссовки, спортивный костюм, футболку, носки, трусы. Всё сложили в полиэтиленовый мешок, приклеили бирку и унесли.

— Дадут что носить? — спросил я.

— Выдадим форму, — ответил человек за столом, не поднимая головы. — Потом.

И почти сразу же мне выдали синюю робу. Такую, с короткими рукавами, из дешёвой синтетики. Штаны были велики на два размера и я подтянул их на завязках, которые заменяли тут ремень. Трусов не дали. Носков не дали. Обуви не дали тоже, и потому я остался босиком.

— Можно носить свой спортивный костюм? — спросил я.

Человек за столом наконец поднял голову. Посмотрел на меня с лёгким удивлением, словно я спросил, можно ли мне выдать номер люкс.

— Нет. Только тюремная форма.

Я кивнул. Понятно. В Прей Сар своя форма. Но меня не повели в камеру сразу. Вместо этого была ещё одна комната. Маленькая, с голыми стенами и лампочкой под потолком, столом и ещё одной скамейкой, к которой меня снова приковали. А напротив уже сидел еще один улыбчивый камбоджиец. На человеке была форменная рубашка зелёного цвета, погоны со звёздочками, пистолет на ремне. И главное, у него на бейджике, приколотом к карману, было написано: «Сокхорн Чан, старший инспектор». Перед человеком лежала папка с моими фотографиями.

Он некоторое время смотрел на меня, поигрывая дешёвой ручкой. Потом улыбнулся, но уже словно знал чего от меня хочет.

— Велком ту Прей Сар! У тебя есть деньги? — спросил он.

— Для чего? — спросил я.

— Для жизни, — ответил он просто.

И наступила тишина. Я смотрел на него, он на меня.

— Смотря что ты называешь «для жизни», — произнёс я.

Он хмыкнул. Откинулся на спинку стула.

— Ты иностранец. У тебя нет здесь семьи. Никто не приносит тебе еду, воду, лекарства. Ты умрёшь здесь через два месяца, если не заплатишь. Рис будет ежедневно и бесплатно, но мало. А вот воды не будет совсем, то, что течёт из крана, лучше не пить. А то погибнешь от диареи. Хочешь пить чистую — ты платишь. Хочешь спать не у туалета — ты платишь. Хочешь выжить — ты платишь.

Он говорил это равнодушно. Как будто объяснял правила игры.

— Ну так что? — спросил он.

— У меня нет наличных, — ответил я. — Только карты. Вы их забрали, и они вряд ли у вас работают в стране. Были доллары, но их тоже забрали.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Консул может привезти деньги? Или твои друзья. Ты звонишь им. Они платят. Мы ждём. — предложил он.

— Да. Я хочу, чтобы консул приехал, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

— Консул приедет. Но не сегодня. Может, завтра. Может, на следующей неделе. Хочешь есть сегодня — нужны деньги сегодня.

Он протянул руку и постучал пальцем по столу.

— Ладно. Мы вернёмся к этому разговору завтра, а пока… — Он крикнул что-то на своём, и вошли люди и увели меня.

Вели по коридорам, мимо дверей, мимо решёток, вдоль других дверей с запираемыми окошками. И вот меня ввели в камеру, сказав, чтоб я повернулся и высунул руки в окно двери, благо наручники застегнули перед лицом, а не за спиной, и меня освободили от браслетов.

И так, что я узнал: тут три вида охраны. Одни на вышках и на пропускной системе — у них автоматы и броня, другие в кабинетах — у них пистолеты, а третьи — те, у кого лишь ключи и резиновые дубинки на поясе. Запомним.

Но я повернулся, и «кормушка» за моей спиной закрылась со звонким лязгом. И я очутился в прямоугольном мешке из бетона. Где-то под высоким потолком за решёткой тускло горела лампа, давая ровно столько света, чтобы разглядеть лица сидящих на полу. Серые бетонные стены с чёткими следами плесени по углам. Бетонный пол в выбоинах и трещинах. И слева, в углу, — дыра в полу, огороженная низким бордюром из того же бетона. Рядом стояло пластиковое ведро с водой и ковшик на верёвочке. Справа, в противоположном углу, был ржавый кран с раковиной, из которого капало, тихо звякая.

Окно здесь было одно. Под самым потолком — узкая щель, затянутая решёткой. Через неё тянуло влажным воздухом.

Размер камеры был квадратов шестнадцать, не больше.

А людей — человек двадцать. Они сидели на корточках вдоль стен, сбившись в плотные группы, оставляя в центре небольшое пустое пространство. Кто-то дремал, прислонившись к соседу. Кто-то смотрел в одну точку. Кто-то перебирал что-то в руках — обрывок верёвки, пластиковую ложку, камешек.

Тишина. Только капанье воды из крана и редкое шарканье босых ног по полу.

Все были в одинаковых синих робах. Короткие рукава, штаны на завязках. Одежда была разного вида поношенности, с пуговицами или без, подранная или новая. И почти у всех — босые ноги, как и у меня.

Атмосфера тут стояла тяжёлая. Не враждебная, нет. Скорее — выжидательная. Как в клетке с животными, которые ещё не поняли, кто к ним зашёл — еда или хищник.

— Кто тут главный? — спросил я на английском. Громко, чётко, чтобы слышали все.

Тишина стала ещё тише. Те, кто дремал, открыли глаза. Те, кто смотрел в одну точку, перевели взгляд на меня.

А потом в дальнем углу, у противоположной стены, кто-то шевельнулся.

Я присмотрелся.

Он сидел на пластиковом боксе — таких в России я не видел, похоже, из-под фруктов или ещё чего-то. Ящик был перевязан верёвкой и закрыт. Внутри угадывалось содержимое: миска, ложка, какая-то шоколадка, а ещё — пачка денег и рулон туалетной бумаги.

На нём была не синяя роба, как у всех. На нём были шорты и футболка. Лёгкие, светлые, явно купленные не в тюремном магазине, а переданные с воли. На ногах у сидельца виднелись резиновые тапочки. Дешёвые, вьетнамки, но это была обувь. А в Прей Сар, похоже, обувь была роскошью.