Ландау перешел к третьей яме. С замиранием сердца Рэд заглянул и туда. Там работал Борода Лопатой, он всего-навсего дергал волоски из бороды и клал по одному в каждую лопату. Это было облегчение. С таким цуштандом можно жить.

Но после первой поляны Ландау повел Рэда на вторую. И на третью. И на четвертую. И на пятую. И на…

По всему лесу вокруг селения были раскиданы такие поляны. На каждой имелось по нескольку ям. В каждой яме копошилось существо, пугающе похожее на человека. Кто-то копал ложкой, кто-то стоял на коленях и молился, кто-то плевал на землю. Кто-то колол себя шилом и капал кровью в каждую лопату. Кто-то охаживал себя по спине плетью...

После третьей поляны Рэда мутило, после пятой трясло. По приказу барона солдаты примкнули штыки и держали ружья на изготовку. Каталиец будет смотреть – либо будет заколот. Но Рэд и не сопротивлялся. Что-то в нем, некое злое мрачное упрямство, желало все досмотреть до конца.

Рэд увидел старика. Нельзя понять, как он ухитрился дожить до седин. Наверное, был куплен уже стариком – и сразу брошен в колодец. Старик работал вслепую: вместо глаз зияли пустые глазницы.

Рэд увидел парня, который копал бутылкой. Осколком разбитой бутылки, если сказать точнее. Когда-то давно, наверное, парень старался не порезаться. Сейчас, на седьмом ярде, дошел до тупого безразличия к боли. Стекляшка врезалась в руку, кожа висела лоскутками. Он копал.

Рэд увидел рыжего Шульца, своего бывшего соседа. Тот копал, голый ниже пояса. На одной ноге пальцев уже не было, на второй – гноились. Мужское естество Шульца напоминало синий прыщик между ног. Вряд ли Шульц станет отцом. И вряд ли когда-нибудь сходит по нужде без боли, и вряд ли домучается хотя бы до весны. Однако он продолжал копать!

Никто никому не помогал. Никто никому не сочувствовал. Каждый сам выползал наверх по земляным ступеням и вытаскивал каждое ведро земли. Даже если уже не мог ходить. Даже если колодец имел десять ярдов глубины, и ступени покрывал лед. На глазах Рэда камень упал с полдороги и расшиб голову. Утер кровь шапкой, сгреб землю обратно в ведро и снова полез наверх. На той же самой ступеньке опять поскользнулся и грохнулся вниз. Вытер голову, взял ведро, стал сгребать землю…

Рэд ждал момента, когда Ландау позлорадствует: «Смотри же, каталиец, как тебе повезло! Ты прим-аллен удачи в сравнении с этими беднягами! Смотри и бойся, я могу сделать такое же с тобой!» Но Ландау молча шел дальше и просто показывал колодцы. Ничто не менялось в его лице. Он не пытался напугать Рэда. Лишь информировал о том, как устроен мир, не питая на сей счет никаких эмоций.

Рэд увидел ямы, где работали женщины. Одна должны была плакать. Она рубила лопатой луковицы и прижимала к носу, но глаза уже настолько пересохли, что не давали ни слезинки. Она щипала себя и била по щекам, и дергала за волосы. От боли красный воспаленный глаз все-таки испускал слезу, девушка бережно брала ее пальцем и бросала на лопату.

Другая женщина была беременна. Судя по размеру живота, ребенок родится прямо в яме. Возможно, так и задумано.

Третья читала книгу. Смотрела в страницу, запоминала абзац, и, произнося его вслух, вонзала в землю лопату. Повезло. Слава Древним, вот так повезло!

Четвертая была мертва. Сидела в колодце почти голая, в одном исподнем, покрытая инеем. Рэд помнил из своего опыта: когда замерзаешь, тело сходит с ума, и кажется, будто тебе жарко. Засыпаешь в приятном тепле, чтобы уже не проснуться. Его тогда спас Якка, ее – никто. Увидев труп, Ландау просто двинулся дальше. Покойницей займутся те, кому следует.

Слыша из ямы женский стон или плач, Рэд умолял Древних: только бы не Грета! Хотя сам уже знал: Греты здесь не будет. Румяные щеки, упругая грудь, блестящая коса. Грета слишком здорова для той, кто копает. Она спаслась, откупившись другим делом. Все эти несчастные в ямах ненавидят ее ровно так же, как бригадир и Шульц, и Борода Лопатой ненавидят его, каталийца. Двое счастливцев в целом селении: он и Грета.

Колодцы не закончились. Рэду казалось, они не кончатся никогда. Но солнце начало клониться к закату, и приближалась его смена. После долгих часов молчания, он обратился к Ландау:

- Герр барон…

Движением брови фишмайстер выразил легкий интерес. Не лишне узнать, что каталиец понял из его урока.

- Ихь должен арбайт, - сказал Рэд, указав на заходящее солнце. – Ихь хабе цущтанд.

Вот теперь Ландау задал единственный вопрос, который заранее для этого случая перевел на каталийский:

- Ты верить, что сможешь?

Это был выстрел в упор.

Рэд и раньше понимал, что кое-кто из дангарцев тоже пробовал копать шёнбрун. Прежде чем поручить важное дело чужаку – сначала попытались свои, верно? Пяток данагрских камней вырыли по колодцу, и ничего не вышло. Ну, может, не пяток, а дюжина. Много ли нужно, чтобы убедиться в неудаче...

Но такого масштаба Рэд не мог даже вообразить!

Копание колодцев - не одна из многих каторжных работ. Это – единственная работа! Целый лагерь существует лишь затем, чтобы всеми возможными способами пытаться вырыть шёнбрун. Вся эта фабрика мучений – один громадный эксперимент. Здесь вырыли уже сотни, если не тысячи колодцев. И ни одного шёнбруна среди них! Ведь если б хоть один удался – рыбаки узнали бы рецепт и прекратили опыты.

А если так, каковы шансы Рэда? Один из тысячи? Или даже меньше? Это как метнуть четыре кости – и выбросить шестерки на всех сразу!

Ничтожность надежды должна была сокрушить Рэда. Видимо, на это и рассчитывал барон. Но странное дело: Рэд ощутил совершенно иное. Все вокруг копали – и он копал. Все были рабами – и он носит камень на шее. Никто не бежит – и он не смог убежать. Но между ним и этими зверьками в ямах точно есть отличие! Просто обязано быть, иначе невозможно! Если во что-то Рэд верит до самой глубины души, то именно в это: он – не таков, как все они!

Значит, он выроет шёнбрун. Просто потому, что они – не смогли.

- Йа, натюрлих, - ответил Рэд барону и кивнул головой. - Ясное дело, смогу. Зачем бы я иначе старался.

* * *

Началась оттепель, а может, подошел конец зимы. Рэд давно уже не считал время.

Слежка снова появилась, и приходил уже не один человек, а по три, по четыре за ночь. Слухи о каталийце наводняли поселок. Люди шли, чтобы увидеть небылицу: того, кто может выкопать шёнбрун.

Рэд больше не увиливал от богослужений. Визиты в церковь укрепляли его веру. Фреска с Сеятелем, копающим Колодец, казалась уже не вымыслом, а документальным полотном, как “Завоевание Бреги”. Люди в храме глазели на Рэда, и он брал силу из их взглядов. Йориксен и сокол так и светились, когда кормили Рэда. Они гордились им, как своею находкой. Бригадир шептался с Ландау – и Рэд знал, о чем. Бригадир умолял барона раздавить каталийца, а Ландау отвечал: “Нельзя трогать того, кто может выкопать шёнбрун!” Грета приходила в храм раньше своего времени, чтобы пересечься с Рэдом и сказать хотя бы пару слов. Рэд опасался любезничать с нею у всех на виду: если ревность ударит в голову камням, девушке не поздоровится. Он лишь подмигивал ей и говорил:

- Милая, осталось немного. Скоро я доберусь до воды – и вместе пойдем на волю.

Его, конечно, отпустят. За такой подвиг – нельзя не отпустить!

Грету могут и не освободить. Но когда он выроет шёнбрун, весь этот лагерь потеряет смысл! Рецепт Колодца станет известен, опыты прекратятся. Камней за ненадобностью распродадут подешевке. Тогда Рэд выпросит у сокола с фишмайстером немного денег – и выкупит Грету.

Иногда он выбирал день и обходил поляны, где трудились камни. Заглядывал в ямы, иногда помогал, если мог – скажем, вытащить ведро или перевязать рану. А главное – всем говорил:

- Парни, потерпите, уже скоро! Я верю, что смогу. С верой – все получится. Сделаю шёнбрун – и все пойдем по домам!

Одни благодарили его за помощь. Другие глядели с ненавистью: не могли простить того, какой легкий ему выпал цуштанд.