- Беатрис – хорошая девушка. Красива, умна, талантлива. И, что не менее важно, способна дать тебе отпор. Не стоит ли тебе подумать, друг Альваро…

Да Силва выпучил глаза:

- О чем - о романе с приставучей студенткой? Нельзя и выдумать большую банальность! Если б мы были героями книги, читатель только этого бы и ждал! Как раз потому я никогда не совершу подобной глупости.

Фернан усмехнулся:

- Сравнить себя с героем книги – весьма разумный способ принимать решения!

- О, вполне! Герои книг обычно поступают умнее, чем живые люди. Но коль тебе неугоден этот довод, приведу другой. Помнишь ли ты, почему я ушел от Малены?

- Она была слишком ревнивой.

- Верно. А как я расстался с Элмой?

- Хе-хе. Она тебя бросила.

- После того, как я на месяц сбежал от нее в другой город! А сбежал я потому, что Элма болтала без умолку, могла за целый день ни разу не закрыть рта. И теперь главный вопрос: чем плохи ревность и болтливость?

- Теряюсь в догадках…

Альваро отчеканил:

- Они! Мешают! Творить!

- Ах, вот оно что!..

- Попробуй написать хоть страницу, если твоя дама постоянно глядит через плечо – не строчишь ли ты письмо другой женщине! Попробуй поработать над книгой, если барышня каждые пять минут спрашивает какую-нибудь глупость! “Хочешь кофе, дорогой?” “А мы пойдем гулять?” “А ты меня любишь?” “Ах, ты уже пишешь… О чем?” И самое прекрасное - решающий выстрел в затылок: “Любимый, как идет работа?” Это после десятка-то вопросов за полчаса!

- Мда уж…

- Фернан, запомни раз и навсегда: я ни за что не смогу жить с девицей, которая мешает творить. А Беатрис – воплощение дерзости, бесцеремонности и желания всюду всунуть нос. Потому, друг Фернан, если я когда-либо подумаю об интрижке с нею - возьми револьвер и застрели меня. Просто застрели без разговоров, как собаку!

Какой-то свет мелькнул за оконцем. Фернан выглянул – и тут же отпрянул от стекла. Тогда выглянул и да Силва. Во двор въезжал зеленый экипаж – тот самый, что ехал следом, а потом обогнал.

- Альваро, пистолет пригодится для иных целей. За нами действительно следят.

Могучий Хофштадт, столица Дангарской империи, стоит на реке Вунде. Весною она, напоенная обильными талыми водами, разливается вширь на целых полверсты и вся кишит баржами, рыбацкими баркасами, колесными пароходами. Но к концу лета обычная в тех краях засуха заставляет Вунду съежиться до небольшого ручья, который можно перепрыгнуть с разбегу. Два миллиона жителей Хофштадта ежедневно черпают из ручья, пока, наконец, не исчезает и он. Каждый год примерно на месяц река пропадает, оставив по себе каменистое русло, усеянное сухими водорослями и рыбьими скелетами. Этот месяц зовется гехай, что означает – священный. Говорят, слезы Сеятеля наполняют Вунду. Когда она высыхает – бог счастлив.

Русло реки пронизывает Хофштадт с севера на юг и в пределах города изгибается коленом. На западном берегу, внутри колена, находится район Шлиссель – ключ ко власти над империей. Тут располагаются десять министерств, генеральный штаб, патриарший собор, казначейство, сокровищница, казармы лейб-гвардии, юнкерское училище, а также - твердыня среди твердынь: звездообразный десятибашенный императорский дворец. От Шлисселя через Вунду расходятся веером шесть мостов, соединяя центр столицы с левобережными районами. Остановим взгляд на одном из них.

Семьдесят лет назад, во времена Чинхарских войн, благостная императрица Августа решила позаботиться о вдовах офицеров. Ее величество любила видеть плоды своей доброты, потому не стала выплачивать вдовам деньги. Она поступила иначе: велела для каждой безутешной фрау построить дом, причем не где-нибудь, а в поле зрения дворца. На южной окраине города выбрали пустырь, хорошо наблюдаемый с дворцовых башен, и развернули строительство. Выстелили площадь по форме подковы, обращенной в сторону Шлисселя, и по периметру поставили стеной к стене дома: узкие, зато трехэтажные. Два этажа отводились для жительства хозяйки с детьми и камнями, а третий – для сдачи в наем. То было очень удачное решение. Вдовы, лишенные кормильцев, получили иной способ прокормить себя. Они без устали славили Августу, а императрица наслаждалась видом дела рук своих.

Однако Чинхарская война затянулась на годы, произведя гораздо больше вдов, чем можно было ждать. Вокруг площади возникло несколько улиц с такими же узкими домами. Каждый был заметен с дворцовой башни. Количество вдовьих домов – а росли они, как грибы после дождя – стало удручать императрицу. Августа велела соорудить большой собор Всеблагого Сеятеля, чтобы скрыть от глаз хотя бы часть Вдовьего района. Это не помогло: собор возводился медленно, узкие трехэтажки – быстро. Тогда Августа перестала выделять деньги на строительство домов. Но офицерские вдовы по старой памяти все равно съезжались в столицу и толпами приходили в Шлиссель молить императрицу о помощи. Женщины стирали колени о мостовую, дети хором рыдали – ужасное зрелище. Доведенная до отчаянья Августа пошла на крайнюю меру: заключила мир. И больше никогда в своей жизни не начинала войн. Покорение Чинхара завершилось только тридцать лет спустя, при ее внуке. А в южной части Хофштадта остался район, прозванный Витвен – то бишь, Вдовий. В каждом доме этого района сдается этаж, комната или угол. Это скромные, но приличные жилища, любимые учителями, счетоводами и обедневшими дворянами. В одном из таких домов, смотрящем окнами на глухую тыльную стену Всеблагого Сеятеля, квартировалась семья фон Дорт.

Когда после месяца пути Дитрих вошел к себе домой, Мари фон Дорт купала маленького Хайнца. Все делала служанка из камней, а Мари – командовала ею:

- Головку наклони назад! Левой держи под затылок, правой поливай. Тонкой струйкой, еще тоньше! Шайзе, ну кому я говорю!..

Хайнц плакал и сучил ножками, вода расплескивалась, Мари бранилась. Был разгар месяца гехая, чистая вода шла по цене вина.

- Да осторожнее, куда ж ты льешь, безрукая корова!..

В этот момент Мари заметила мужа.

- Здравствуй, любимая, - сказал Дитрих.

Мари окинула его долгим взглядом и заявила:

- Ты грязный. Поди, и вши есть. Не смей тут раздеваться!

- А где же?.. Я домой пришел…

- Сначала ступай в баню, потом сюда.

Так и не обняв жену, Дитрих убрался из дому. Общественная баня в гехай была роскошью, пришлось изрядно раскошелиться. Он попробовал утешиться мыслью: после долгой разлуки ложиться в супружеское ложе, конечно, лучше чистым. Но понял, что постель его скорей пугает, чем прельщает. Отвык он от этого дела, и Мари от него отвыкла. Неизвестно, как все получится… Гораздо больше хотелось другого – услышать хоть пару нежных слов.

Он вернулся домой, чистый и пахучий. Милоша с вещами пока оставил во дворе, а сам, робея, вошел к жене.

- Ну, вот я…

Сын спал в колыбельке, Мари ждала мужа за накрытым столом.

- Здравствуй, Дитрих. Садись, поешь.

- Дай хоть обниму сначала! Сколько не виделись...

Она не стала возражать, он прижал ее к себе. Мари была мягкой и очень непривычной на ощупь. Вместо нежности он чувствовал стеснение и пустоту. Вскользь поцеловав жену и отстранился.

Мари ощущала ту же неловкость, и сходство чувств немного сроднило их. Она оттаяла, улыбнулась:

- Прости, что я так… Внезапно появился, сбил с толку. Но я рада тебе, очень рада!

- Внезапно?.. - переспросил он.

- Прекрасная неожиданность. Я соскучилась по тебе! Скажи: ты надолго?

Он повторил:

- Надолго ли я?..

- Хотя бы месяц отпуска будет?

Дитрих напрягся.

- Ты что, не получила письмо?

- Давно уже, в конце весны. Ты не писал про отпуск.

Это было скверно, и весьма. Зная характер жены, Дитрих послал ей подробное письмо из Лацени, в котором изложил худшую новость – об отставке. Он полагал, что почта обгонит его, и к приезду Дитриха Мари успеет успокоиться. Однако письмо не пришло.