Вот сейчас да Силва пожалел, что так и не удосужился выяснить цели реформистов. Лекции Фернана он слушал без лишнего внимания, увы. А так бы славно было сейчас сказать что-нибудь этакое и припечатать этого хама! Прицепился к человеку в тоске!..

- Что, все мысли растерял? - ухмыльнулся Сальвадор. - Орать в толпе проще, чем самому связать три слова?

Альваро встряхнул головой – и принял вызов. Он, конечно, не знал планов желтых лент, зато имел прекрасную, отточенную годами фантазию.

- Я скажу, слушай внимательно. Мой дед – дон Рикардо Флорес – вписал свое имя на Свиток. Его роман “Змея в камыше” - жемчужина мировой литературы. Дон Рикардо почил в лучах славы и богатства. Но мой папа – его сын – потерялся в блеске отца. Боялся не оправдать, не дотянуться, посрамить – так и прозябал всю жизнь заштатным драматургом при мелком театришке. О титуле дона он и не мечтал; даже браслет маэстро надел на закате лет, за год до того, как спился. Что же получил в наследство я? Знания – и кучу долгов, ничего больше. Тем не менее, мой труд и талант принесли мне славу и деньги, и серебрянный браслет. Придет время - я стану доном, но буду продолжать писать. А значит, беды и радости всех писателей останутся близки мне, как рубашка к телу.

- И что, черт возьми… - начал Сальвадор, но Альваро не дал себя перебить.

- Умение – ключ, открывающий двери успеха. Доном становится не сын прежнего дона, а тот, кто талантлив и трудолюбив. Карлос эль Нинья, пиратский барон, начинал простым стрелком. Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства, до сих пор вытупает на сцене, как в молодые годы. Даже Фатима-аллен, этот демон во плоти, эта безжалостная шпага Иоланты, в юности трудилась простым адвокатом. Умение – ключ к вершинам! Именно это правило отличает Каталию от империи камней и Муарийских эмиратов, и всех прочих государств. Именно это сделало нас самой передовой страной в целом мире – страной паровых машин и нарезных стволов, блистательных опер и гениальных книг!

- Однако во всем этом блеске, - продолжил Альваро, - есть одна червоточина. Она зовется эсферой Производства, или же Ремесла. В любой другой профессии талантливый мастер может стать доном – но не у вас. Дон ремесла – это человек, владеющий фабрикой, а она переходит по наследству. Простой обреро никогда не сможет ее купить, как бы хорошо ни трудился. С другой стороны, ни один фабрикант ни дня в жизни не стоял за станком. Фабрикантов с детства учат считать деньги и помыкать людьми, а не нарезать резьбу или снимать фаску. Ваши доны – выходцы совершенно иной среды, нежели обреро. Потому им наплевать на беды последних. Что хуже всего: именно доны – равнодушные к жизни большинства – становятся алленами. За Высоким Столом интересы рабочих представляют люди, не имеющие понятия о том, каково быть рабочим! И вот теперь, сеньор, мы подошли к сути. Вы спрашивали, чего я хочу. Я хочу, чтобы из трех алленов Ремесла лишь один был фабрикантом, а двое других выбирались из обреро и мастеров. Дон Кристобаль Мадуро рвется за Высокий Стол? Пусть он добровольно уступит свое кресло лидеру желтых лент! Вот о чем я с радостью напишу в своей книге!

Повисла тишина. Сальвадор утратил дар речи. Двое часовых у дверей заслушались так, что раскрыли рты. Один из них спросил:

- Вы, значит, требуете отставки дона?..

Альваро поднял браслет своей эсферы.

- Я – человек искусства, а не ремесла. Я не в праве чего-либо требовать от ваших донов. Но вы же слышали пословицу: “Писатель – совесть общества”? Я делаю лишь то, что положено совести: не даю виновным покоя.

С триумфальным видом он направился к двери. Сальвадор спохватился:

- Стой! Мы еще не закончили!

- Я закончил, - ответил писатель. - Если дон Мадуро захочет побеседовать, пусть напишет лично и сам придет на встречу. А вами я сыт по горло, сеньор.

- Задержите его!

Альваро уронил руку на револьвер:

- Попробуйте.

Один из часовых буркнул:

- Не дури. Мы на белой земле.

А второй побледнел, сообразив, что к чему.

- Вы держите меня против воли, - сказал Альваро. - Похищение человека – страшное преступление. Это вы нарушаете белую землю. Я буду защищаться.

- Не выпускайте! - рявкнул Сальвадор.

Но охранники разошлись в стороны, один из них отпер дверь перед Альваро. Писатель отсалютовал, коснувшись двумя пальцами шляпы, и вышел прочь.

Мари фон Дорт имела повадки, свойственные бережливым людям. По воскресеньям она клала в кошелек ровно столько денег, сколько могла себе позволить истратить за неделю, и до следующего воскресенья не добавляла ни пфенинга. Потому она пока еще не заглядывала в тайник. Поступок мужа оставался не замеченным.

В день рыбалки Дитрих собрался так, будто шел, как обычно, искать место. Надел выстиранный и наутюженный мундир, рубашку с крохмальным воротником, хорошенько начистил сапоги. Жена похвалила:

- Такого орла нельзя не принять на службу!

Он вздохнул, зная о том, как бледно будет выглядеть в доме баронессы. Мундир боевого офицера давал некое оправдание его убожеству: дескать, достоинство ветерана – важнее столичного лоска. На деле, он просто не имел денег на новый наряд.

Прийти пешком к баронессе тоже было недопустимо, хотя времени имелось с большим запасом. Дитрих послонялся по улицам, зашел помолиться в собор, а потом нанял коляску, запряженную двумя мужиками. То был самый непритязательный транспорт в Хофштадте: пара камней всяко дешевле коня. Но и тут имелось оправдание: лошадь может нагадить во дворе у баронессы, мужики этого не сделают. Считай, не сэкономил, а позаботился о чистоте.

Баронесса Эльза фон Вальбрехт владела участком на берегу Вунды в северной части Хофштадта. Трехэтажный особняк с гранитными колоннами стоял прямо между доками и железнодорожным мостом. Архитектор сделал все, чтобы удачно вписать дом в это не слишком эстетичное окружение. Колонны формой напоминали пароходные трубы, окна здания были стилизованы под пассажирские каюты, а справа от главного входа имелся пруд, в который погружалось декоративное гребное колесо. Казалось, кто-то из баронов фон Вальбрехт настолько обожал машинерию, что поселился в промышленном районе и заказал дворец в виде парохода. На деле, дом возник здесь только потому, что именно тут находился шёнбрун. Прекрасный Колодец был центром и главной ценностью участка, а дворец – лишь красивым придатком.

Шёнбрун имел свое собственное жилище - павильон на заднем дворе. Для защиты Прекрасного Колодца построили круглый белый павильон, украшенный витражами и похожий на роскошную теплицу. Вокруг него разбили густой парк, чтобы не притягивать к шёнбруну лишних взглядов. По саду расхаживали стражники в ливреях, с двуствольными ружьями за плечами. На въезде вместе с охраной дежурила приятного вида девушка в очках.

- Доброго дня, господин. Позвольте узнать ваше имя.

Дитрих протянул подготовленный заранее билет.

- Ах, этого не требуется! Достаточно сказать…

- Поручик Дитрих фон Дорт.

- Хозяйка будет рада вам, герр поручик. Пожалуйста, проезжайте к павильону.

Он толкнул ездовых. Пока они катили коляску через парк, Дитрих думал: будет рада - ага, конечно. Даже собственная жена мне не рада. Лишние двести марок – вот радость баронессы.

На площадке для экипажей Дитрих сошел и расплатился с ездовыми. Они спросили, ждать ли господина. Получив отрицательный ответ, попили воды из поилки и укатили прочь. К Дитриху подошла другая девушка в очках, еще миловиднее первой:

- Позвольте узнать имя господина?

Он назвался и был проведен в павильон. Вошел – и оторопел. Внутри павильона находился целый театр. Маленькая сцена пряталась за шторой. Дугообразными рядами стояли бархатные кресла, многие из которых уже занимали зрители. Изысканный цвет столицы: атлас и парча, веера и шпаги, брильянты и изумруды. Дитрих в ношеном полевом мундире смотрелся вороньим пугалом. Но даже не это вызвало оторопь, а взгляд на потолок помещения. По всему потолку, вплотную друг к другу, располагались зеркала. Они висели не горизонтально, а под разными углами, хаотически расшвыривая отражения. Драгоценности зрителей множились в десятки раз, и весь театр наполнялся звездным блеском.