Впереди, на плоской вершине горы, показалось поместье. Когда-то это был гордый замок, опоясанный стенами, но годы и ветра, и чередования мороза со зноем не пошли ему на пользу. Защитная стена растрескалась и местами обвалилась, камень забрали на ремонт главного здания. Уже не укрепления окружали особняк, а гребенка гнилых неровных каменных зубьев.

- В тот день приехала целая толпа: несколько важных донов, а с ними – слуги да охрана. Был фабрикант с таким лицом, что ух. Был знатный корсар с головорезами. Был сеньор с седыми висками, одетый в штатское, но с военным браслетом. Одни приехали поездом, другие – паровыми повозками.

- Еще дама под вуалью, - вставила Маркес.

- Ну, вот, собрались они все в гостинице. Мы думаем: что за наплыв? Наверное, это культисты-староверы, хотят в храме какой-то свой ритуал провести. Я спросил: не нужно ли чего-нибудь - крови, костей, щупалец морской твари? Они отвечают: нет, мы в гости к Лиессу ван Хальму. Ну, я поехал показать дорогу, они за мной на своих тарахтелках. Прибыли, вошли в поместье. Философ впустил только пятерых, а все охранники остались во дворе. Но, скажу вам, даже пятеро – это много по его мерке. Столько гостей за раз у него никогда не бывало. Провели они там несколько часов, а потом среди ночи разъехались. Даже поезда ждать не стали: все упаковались в тарахтелки, подвезли друг друга. А на следующий день философ отпустил слуг и остался совсем один. Вот тогда-то все и приключилось.

От ворот замка не осталось ничего, бричка проехала в дыру между двух обломков стены. Глазу открылось главное здание: уродливая замшелая громадина, залатанная в местах трещин, подкрепленная контрфорсами – явно в целях ремонта, а не по задумке зодчего. Левое крыло стояло слепым, окна наглухо заколочены досками. На трубе, из которой давным-давно не поднималось дыма, сидел черный ворон.

- Тогда стоял мороз, - сказала Маркес. – Хавьер сильно заболел.

- Верно, я слег с инфлюенцией. Недели три не вставал из койки. Может, мерганцу и надо было что-то, но я не ездил. А как очухался, вышел посидеть в «Святого тореро» - с людьми поговорить, новости узнать. Хорошо там было: чай с кадрисом, огонь в очаге… И вот, в обед слышим «чух-чух»: кто-то прется на тарахтелке. Выглянули – видим: тот самый фабрикант с большим лицом, что раньше приезжал. Он не остановился, прокатил мимо – и прямо наверх. А час спустя – обратно вниз, причем быстро, аж свистит. Задержался на станции, набрал угля, воды – и в дорогу. Умчал. А я пошел спать и выздоравливать. Утром проснулся уже бодрым, ну, и решил: поеду к ван Хальму, узнаю, не нужно ли чего-нибудь. Только выкатил наверх – как снова: «чух-чух». Подкатывает к поместью эта самая тарахтелка, только теперь там кроме фабриканта с шофером – еще врач… А теперь, господа, прошу в дом. Вы сами увидите то, что открылось перед нами.

Сойдя с брички, гости двинулись к правому крылу здания. У него имелся свой отдельный вход – мрачная дверь, окованная позеленелой бронзой. Хавьер пошарил в трещине стены и вытащил ключ, с помощью коего отпер. Дверь издала мучительный скрежет. Ветер ворвался в недра, не то со свистом, не то с воем.

- Жить в таком месте… - Фернан передернул плечами.

- Он изучал философию ужаса. По-моему, лучшего места не найти.

- Внимание, сеньоры, важное правило, - предупредил Хавьер. - Никогда не заступайте за эти ленты.

Теперь друзья заметили две красные полоски, протянутые через холл и вверх по лестнице. Они ограничивали узкую дорожку, по которой надлежало пройти.

- А иначе заблудимся? Кажется, дом не так велик.

- Позже объясню, - пообещала Маркес и сама двинулась первой по дорожке между лент.

Гиды и гости поднялись в зал второго этажа. Сквозь пыльные окна с трудом пробивался свет. Паркет вспучился от сырости, богатая лепнина потолка густо заросла паутиной, драпировка стен выцвела, бархатные сиденья стульев позеленели от плесени. В углу торчал до дрожи неуместный, белый с золотыми вензелями клавесин. Видимо, когда-то зал предназначался для танцев. Сейчас тут едва ли захочется станцевать что-либо еще, кроме пляски висельника в петле.

Фернан поежился от холода и, судя по лицу, принялся сочинять предлог для бегства. Альваро, напротив, наполнился вдохновением. Здесь царила полная гармония между формой и сутью, декорациями и сюжетным действием. Это гниющее поместье идеально подходило для того, чтобы в нем свихнуться и отгрызть себе руку!

Красная лента вела из зала в коридор, откуда имелись две двери – влево и вправо. Хавьер подвел гостей к левой двери.

- Здесь был кабинет мерганца. Можете зайти и осмотреть: тут все осталось в том же виде, как в последний день.

Они вошли. Фернан охнул.

Посреди кабинета стоял стол с книгами, кипой бумаг, писчими приборами и связкой ключей. Все это густо покрывала пыль, но вовсе не она заставила Герейру содрогнуться. На стенах висели портреты - не благородных идальго в доспехах, не пафосных дам, затянутых в корсеты, и даже не самого ван Хальма. С портретов глядели владыки бездны во всем своем жутком великолепии. Ай-Хинар скалил черные клыки, Крушитель Кораблей извивался исполинскими кольцами, Мать-и-Отец раздвигал створки, выпуская в мир новорожденное склизкое чудовище.

- Работать в такой обстановке! Не диво, что он свихнулся… - выдохнул Фернан.

- О чем и речь, - согласился Хавьер.

- Я пока промолчу, - сказала сеньора Маркес.

Альваро осмотрел бумаги на столе. То были черновики «Философии ужаса», которую ван Хальму не суждено было окончить. Они обрывались на той же главе, что и изданная книга. Судя по слою пыли, к ним давно никто не прикасался. Имелось и несколько черновиков писем, но ни одно не было адресовано Фатиме либо доктору Хуанесу. Ведя с ними переписку, ван Хальм постарался уничтожить следы.

- Теперь прошу в спальню, сеньоры. Там все и произошло.

Уже сама дверь этой спальни навевала оторопь. В прочном дверном полотне было пропилено оконце, подобающее тюремным камерам. Петли и ручку покрывала ржавчина, от замочной скважины вниз тянулся темный потек. Альваро потрогал его пальцем и успокоил Фернана:

- Это не кровь, а только масло. Замок неаккуратно смазали.

- Сквозь это окошко, сеньоры, можно заглянуть в спальню. Это и сделал фабрикант, когда приехал днем. Он увидел такое, что решил немедленно помчаться за доктором. Представьте себе: вон в том углу, на сорванной шторе сидел мерганец и обгладывал собственную руку!

Альваро посмотрел в оконце и представил. Первой мыслью было не мчать аж в Лаэрту за докторишкой, а немедленно войти и перевязать раны бедолаги. Видимо, дон Мадуро испугался так, что лишился трезвости рассудка… Либо имел веские причины не входить без свидетелей. Следующим утром он привел Хуанеса и местного Хавьера...

Гид толкнул дверь. Она открылась до жути тихо, наведя на мысль о приведениях. В спальне оказались кровать и тумба, кресло и столик, рукомойник с полотенцем, шторы на окне. По сравнению с остальным зданием, она была вполне пригодна для жизни.

- Смотри и ищи, - шепнул да Силва Фернану.

- Что искать?

- Все необычное!

Альваро медленно двинулся по комнате, настраивая глаз. Что здесь не так? Ван Хальм прожил тут почти два года, а свихнулся в последний месяц. Что изменилось?

Кровать. Мягкая, удобная и смердящая. На простынях – пятна мочи. Это, конечно, не причина безумия, а следствие.

Стены. Драпировка в мелкий цветочек. Где-то Альваро читал рассказ про убийцу, который запускал в комнату жертвы змею через отверстие в стене. Нет, никаких отверстий, стены как стены.

Тумба. Несколько книг с отгрызенными корешками. Бедняга от голода жевал переплеты. О чем книги? Все - о философии. Без ужасов, классические теории от корифеев науки.

Кресло. Возле него пахнет особенно скверно. Почему?.. В углу – куча засохших экскрементов.

- Он поставил кресло поближе, чтобы нюхать?..

- Нет. Задвинул кучу креслом, чтоб не видеть, а к запаху уже привык.