Выдыхаю с трудом, чувствуя, как внутри всё выжигает злость и страх.

— Дина… — Артур поднимает глаза, и в них нет ни холодности, ни прежней надменности, только тяжесть и боль. — Юрист приходил к тебе?

— Да! — киваю резко. — И это последнее, чего я хочу! Просто оставьте меня в покое! Ни тогда, ни сейчас мне ничего не было от вас всех нужно! Подавитесь вы компанией, деньгами и всем остальным…

Застываю на полуслове, потому что Артур, покачнувшись, цепляется рукой за стену.

— Господи… — губы у него едва шевелятся. — Ты ничего не знала. Ничего… не знала…

Артур

Я никогда не думал, что можно так бояться слов. Но каждое слово Дины режет меня, как нож. Она дрожит, но говорит до конца, вываливает на меня всё: злость, обиду, страх. А я молчу, потому что мне нечем парировать.

— Ты ничего не знала, — повторяю, и голос срывается. — Господи… Дина, прости меня.

Она смеётся горько, чуть откинув голову.

— Прости?! После шести лет?! После того, как ты сказал «свадьбы не будет» и ушёл?

Я делаю шаг ближе. Хочется схватить её за руки, удержать, но боюсь, что она отдёрнет.

— Я был уверен… мне показали бумаги. Фотографии. Клялись, что ты всё время играла против меня. Что ты подписала согласие на вывод долей. Что встречалась с людьми из фонда. Я поверил. Я идиот! — Срываюсь, бью кулаком по стене. — Я не должен был верить, должен был спросить у тебя, а я… Я поверил.

— Кто «они»? — холодно спрашивает она. — Кто всё это сделал?

Я выдыхаю, закрываю глаза. Пришло время назвать всё своими именами, потому что всё выстроилось в чёткую логичную цепочку.

И только я виноват, что не увидел её раньше. Можно говорить о моей молодости, неопытности, о том, что я поверил тем, кому доверял всю жизнь… но я не поверил любимой женщине.

И за это прощения мне нет.

— Юристы фонда. Старые шакалы, которые когда-то работали с моим отцом, а потом переметнулись к конкурентам. Они подтолкнули историю с подделкой подписей, — считаю по пальцам, чтобы не сбиться. — Совет фонда. Им нужен был повод ввести внешнее управление. А ты… ты оказалась идеальной фигурой. Молодая, неопытная, наивная — на тебя проще всего было повесить всю грязь.

Она смотрит на меня так, словно впервые слышит мой голос.

— И твоя мать? — произносит тихо.

Сердце срывается на секунду. Я киваю.

— Я почти уверен, что она помогла им. Не напрямую… она была уверена, что защищает меня. Считала, что ты можешь быть пешкой, что тобой воспользовались. Но… её руки тоже в этом. Она принесла мне фотографии. Сказала, что, если ты ещё и забеременеешь — компания потеряна, — стискиваю зубы, чтобы не заорать. — Она добилась, чтобы я сделал выбор. Я сделал. И стал… предателем.

Дина смотрит на меня молча. Лицо бледное, губы сжаты.

Я делаю шаг ближе, беру её ладони в свои, и она не отдёргивает руки.

— Я умоляю тебя… прости. Не за то, что я поверил, — за то, что даже не дал тебе шанса. Я разрушил всё, что у нас было. А ты… ты осталась одна. И с ребёнком… с дочкой… Она ведь моя дочь, да?

Её глаза вспыхивают, но я не даю себе остановиться.

— Я разберусь. Со всеми. С фондом, с советом. И с мамой тоже. Она не уйдёт от этого. Но Дина, пожалуйста… позволь вернуться! К тебе. К Нине. Я клянусь, я вернусь, как только смогу поставить точку во всём этом.

Тишина вокруг нас тяжёлая, вязкая. Дина смотрит на меня так, словно пытается понять, можно ли верить хоть одному моему слову.

— Ты бросил меня, — напоминает наконец. — Ещё и пригрозил «принятием мер», когда я заикнулась о беременности.

Меня передёргивает от стыда и вины. Господи, за одно только это мне бы всыпать так, чтобы ни сесть, ни лечь не мог…

— Тебе вряд ли удастся вычеркнуть это из моей памяти, — договаривает она.

— Я знаю, — отвечаю тихо. — Дин, я всё отдам, чтобы у нас… была жизнь. Наша. Настоящая.

Не думая о том, что кто-то может увидеть, опускаюсь на колени прямо посреди её пекарни. Сжимаю её руки и шепчу:

— Дина, только дай мне время. Я всё исправлю, клянусь!

— Встань, пожалуйста, — она отводит глаза. — Я… пока ничего не могу тебе сказать. Но не могу запретить тебе вернуться, — вздыхает после паузы.

И я с трудом выдыхаю.

Это по крайней мере не твёрдое «нет».

Домой возвращаюсь поздно вечером. В доме тихо, только настенные часы отмеряют секунды. Мама сидит в гостиной с книгой, но, услышав шаги, сразу откладывает её и поднимает глаза.

— Ты бледный, — говорит спокойно. — Что-то случилось?

— Я виделся с Диной, — отвечаю.

Она чуть напрягается, но лицо остаётся собранным.

— Вот как? Столько лет прошло… И как она сейчас?

Я подхожу ближе, останавливаюсь напротив.

— Она ничего не знала, мама. Никаких подписей. Никаких сделок. Всё это было ложью.

Мама морщит лоб.

— Артур, мы ведь с тобой обсуждали… У нас были доказательства.

— Доказательства? — я почти смеюсь. — Подделанные подписи? Фотографии, где видно только, что она стоит с конвертом? Заключения, где каждое слово «вероятно»? Это всё были ловушки. И ты помогла мне в них поверить.

Мама кладёт ладонь на подлокотник кресла, пальцы дрожат совсем чуть-чуть.

— Я… я думала, что защищаю тебя. Ты был слишком увлечён, сынок! Я боялась, что тобой воспользуются!

— Ты боялась, что я буду счастлив, — бросаю резко. — И решила, что лучше я останусь один, чем рискну довериться!

Она открывает рот, но слов нет. Только взгляд усталый, немного виноватый.

— Я делала то, чему учил твой отец, — говорит наконец тихо. — Сначала — компания. Потом — личное. Так было всегда.

Я опускаюсь в кресло напротив, сжимаю виски ладонями.

— Мама, я больше не позволю этой формуле ломать мою жизнь.

Мама смотрит на меня долго. В её взгляде нет злости, только непонимание и какая-то растерянность.

— Я не хотела тебе зла, Артур. Я и сейчас этого не хочу.

— Но ты сделала, — отвечаю устало. — И я… честно, мама… я не знаю, смогу ли простить такое.

Она отворачивается к окну. В комнате повисает тишина.

Я поднимаюсь, беру со стола папку с документами — ту самую, что годами находилась у меня перед глазами, как приговор.

— Я разберусь с этим. И когда закончу… вернусь к Дине и к нашей дочери.

Мама резко поворачивается.

— У вас… ребёнок?!

Я киваю.

— Ей пять лет, мама. Её зовут Нина. Она любит рисовать и печёт булочки вместе с мамой в пекарне.

На лице матери впервые за много лет вижу не холодную уверенность, а шок. Она едва слышно шепчет:

— Боже мой…

Но я разворачиваюсь и выхожу, не давая ей времени ни на оправдания, ни на вопросы.

Дина

Дни тянутся странно: вроде бы всё идёт по-прежнему — пекарня, Нина, постоянные покупатели, запах хлеба и ванили. Но внутри я живу, как на пороховой бочке. Каждое утро ловлю себя на мысли: «Придёт ли он сегодня?». И каждое утро надеюсь, что не придёт.

Ночами ворочаюсь. Слышу дыхание дочери и шепчу самой себе: «Не верь. Не жди. Ты должна жить спокойно». Но сердце не слушает.

Вечером, когда мы с Ниной закрываем смену и убираем зал, телевизор в углу, который обычно бубнит на фоне, вдруг выдаёт знакомое имя. Я сначала не вслушиваюсь, но Нина хлопает ладонями:

— Мам! Смотри! Это же он!

Я резко поднимаю голову. На экране Артур. Строгий костюм, вспышки камер, комментарии ведущего:

«…по итогам расследования выявлены многочисленные нарушения в работе фонда. Несколько должностных лиц уже отстранены, ведутся следственные действия. Совет директоров компании официально подтвердил полномочия нынешнего управляющего…»

Слова плывут, но я слышу главное: всё это время он действительно что-то делал. Разбирался. Ставил точки над «и».

А рядом со мной Нина подпрыгивает и радостно тычет пальчиком в экран: