Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.

Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова — и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?

Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?

Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.

Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет — потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.

А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.

Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.

Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?

Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.

Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую — вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.

Я схожу с ума.

Останавливаюсь у окна. Снизу доносится шум редких машин, огни фар вспыхивают и гаснут. Мир живёт дальше, словно ничего не случилось. А у меня словно выдернули опору из-под ног.

И я впервые за шесть лет всерьёз думаю: а что, если всё это время я верил в ложь?

И если да — как теперь с этим жить?

Я поворачиваюсь к столу, собираю папку обратно. Сжимаю её, словно держу в руках не бумаги, а доказательство собственной вины.

Завтра я начну. Пойду по следам. Найду каждого, кто был рядом тогда. Вскрою всё, что прятали шесть лет.

И если окажется, что я ошибся… я не знаю, как посмотрю ей в глаза.

Но если я прав — мне придётся доказать это самому себе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.

Дина

Ночь я почти не сплю. Всё внутри словно качается: то кажется, что всё это было сном, то снова вижу его глаза, холодный тяжёлый взгляд, такой же, как в тот день, когда он сказал, что свадьбы не будет. Шесть лет назад и вчера — никакой разницы, будто время склеилось в один миг.

Я ловлю себя на том, что жду его снова. Слышу звон колокольчика над дверью даже сквозь гул миксера, всматриваюсь в силуэты прохожих за окном. И одновременно боюсь — до дрожи в коленях, до сухости во рту.

А вдруг он действительно придёт?

А вдруг — нет?

Утро проходит в обычной суете: Нина помогает продавщице раскладывать булочки, болтает без умолку, я улыбаюсь через силу, чтобы не выдать тревоги. Но внутри всё клокочет.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю. Сердце тут же падает куда-то вниз. Я уверена, что это он. Но в зал входит другой мужчина — высокий, в дорогом костюме, с портфелем. Лицо кажется смутно знакомым, словно я его где-то видела раньше, но не могу вспомнить где.

Он подходит к стойке уверенно, оглядывает зал. Его взгляд задерживается на детском уголке, потом возвращается ко мне.

— Добрый день, — говорит вежливо, но с тем оттенком, от которого холодок пробегает по спине. — Уютное у вас местечко.

— Спасибо, — отвечаю, пытаясь понять, где же я его встречала.

И только через секунду память подбрасывает картинку: поездка в храм со свекровью. Чужая фигура в коридоре, быстрый кивок, короткая улыбка. Тогда я не придала значения. Юрист. Он был рядом с Маргаритой Львовной.

Сейчас он стоит передо мной, и всё во мне сжимается.

— Я бы хотел поговорить, — спокойно произносит мужчина. — Если у вас найдётся время.

— Уточните, по какому вопросу? — отвечаю осторожно. — У нас кафе, можно и здесь обсудить.

Он слегка улыбается — уголком губ, без тепла.

— Я представляю интересы известной вам семьи. Меня зовут Валерий Левицкий. Мы виделись мельком… в храме, шесть лет назад.

— Да, я вас узнала. Простите, но зачем вы здесь? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

Он не садится. Стоит у стойки, опираясь ладонью на полированный край.

— Иногда прошлое имеет привычку догонять, — говорит тихо. — И лучше быть готовым, чем застигнутым врасплох.

— Я не понимаю, о чём вы, — произношу холодно.

— Понимать и не обязательно, — отвечает мужчина так же спокойно. — Пока. Просто считайте это предупреждением.

В груди неприятно холодеет. Вижу, как Нина заинтересованно косится на нас из-за столика с рисованием. Я поспешно накрываю ладонью стопку салфеток, делаю вид, что поправляю её, и улыбаюсь дочке:

— Рисуй, солнышко, мама сейчас вернётся.

Она кивает и снова утыкается в свой лист.

Я поднимаю взгляд на Левицкого.

— Предупреждением… о чём?

Он выдерживает паузу, словно нарочно тянет.

— Вы, должно быть, понимаете, что возвращение вашего бывшего жениха в этот город — не случайность. У некоторых людей появились вопросы. Старые документы иногда имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент.

Сердце сжимается в ледяной камень.

— У меня нет никаких документов, — выдыхаю тихо. — Никогда не было. Я не хочу иметь никакого отношения ни к компании, ни… ни к чему!

— Возможно, это и так, — юрист снова чуть улыбается. — Но вы же понимаете, в этой истории с самого начала всё вышло за рамки ваших желаний.

Я хватаюсь за край стойки, чтобы не показать, как дрожат пальцы.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что, — он наклоняется чуть ближе, — лучше, если вы сами будете знать: за вами наблюдают.

Выпрямляется, кивает так же вежливо, как и несколько минут назад, и спокойно уходит. Колокольчик над дверью звенит так громко, что я вздрагиваю.

После ухода Левицкого я ещё долго стою у стойки, словно вросла в пол. В голове крутится одно: «За вами наблюдают». Улыбка юриста, холодная вежливость, его слова… Я стараюсь дышать ровно, улыбаюсь Нине, убираю посуду. Всё должно быть как обычно. Ради неё.

Но ночью я не сплю. Смотрю на дочку, которая свернулась калачиком рядом, и шепчу себе: «Я просто хочу жить спокойно. Только это. Мы никому ничего не должны».

Через два дня звон колокольчика снова разрывает воздух. Непонятно каким шестым чувством понимаю, что это не случайный покупатель. Поднимаю глаза — и вижу Артура.

— Мы можем поговорить? — спрашивает он тихо.

Я сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Киваю и веду его за угол, подальше от ушей Нины.

— Зачем ты приехал снова? — мой голос срывается. — Чтобы что? Чтобы окончательно разрушить всё, что у меня есть?

Он морщится, но молчит.

— Ты знаешь, что ко мне приходил твой юрист? — выпаливаю, не сдерживаясь. — Говорил про какие-то документы, про то, что за мной наблюдают! Зачем?! Я в этих делах ничего не понимаю и не хочу понимать! Я просто хочу жить спокойно. С дочкой. — Голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Печь хлеб, растить её и никогда больше не видеть ваших игр, ваших советов и ваших… подозрений.