После слов Артура об отмене свадьбы я уехала буквально на следующий день. Без слёз, без объяснений — просто собрала самое необходимое и закрыла за собой дверь. Мне не позвонил и не написал никто. Ни моя несостоявшаяся свекровь, ни сам Артур… Денег, которые лежали на счёте, хватило, чтобы купить маленький домик в провинции и открыть пекарню. Там, где меня никто не знал и не задавал лишних вопросов.

Беременность я проходила одна. В роддоме рядом не оказалось близких, только врачи и крик новорождённой девочки. Я назвала её Ниной — в честь мамы. С того дня мы вдвоём. Она и я. Всё остальное перестало иметь значение.

Теперь у нас своя жизнь: тёплое уютное кафе, маленький детский уголок, соседи, которые улыбаются при встрече. И моя девочка — моя самая большая радость и сила.

Ближе к вечеру, когда поток посетителей редеет, я вытираю руки о фартук и присаживаюсь за столик у окна. Нина рисует фломастерами — у неё новый шедевр: «мама и я на облаке».

— Нинуль, потихоньку заканчивай, скоро пойдём, — кидаю взгляд на увлечённую дочку.

У меня две девушки-продавщицы, сегодня одна из них приболела, поэтому я здесь весь день. Но вторая справится оставшееся время, до закрытия осталось два часа.

Осторожно составляю одну на другую картонные коробки под пироги, чтобы отнести в подсобку, и в этот момент в кафе снова кто-то заходит — звон колокольчика, сквозняк, и я поднимаю голову.

И чуть было не спотыкаюсь.

На пороге стоит Артур.

Я сжимаю коробки так, что уголки до боли впиваются в пальцы.

Шесть лет я не видела его лица. Шесть лет жила, убеждая себя, что справлюсь.

А теперь он стоит в дверях моей маленькой пекарни. Окидывает взглядом помещение — но спокойно, равнодушно, словно оказался здесь совершенно случайно. Проходит вперёд, останавливаясь перед витриной, а потом поднимает глаза, натыкается взглядом на меня и меняется в лице.

— Дина?!

— Добрый вечер, — произношу ровно, справившись с собой, ставлю коробки на стол, вытираю ладони о фартук. — Что тебе предложить?

— Ты… — он будто проглатывает слова, — здесь живёшь?

— Работаю, — поправляю. — Это моё кафе. Что ты будешь?

Он морщит лоб, отводит взгляд к витрине — крошечный жест, за которым прячется растерянность. И тут же накидывает на себя знакомую броню.

— Эспрессо. Без сахара.

— Поняла.

Кофемашина набирает пар, шипит, как недовольная кошка. Я бросаю взгляд на Нину: сидит, рисует, язык высунула, сосредоточилась. Слава богу. Лишь бы не подошла. Лишь бы…

— Когда ты открылась? — спрашивает Артур, словно между нами обычный разговор покупателя и бариста.

— Давно, — отвечаю, не оборачиваясь. — Достаточно давно.

— Удобное место, — коротко бросает. — Проходимость неплохая.

— Нам хватает.

Я ставлю перед ним чашку. Он берёт её так, как будто проверяет вес. Глоток — и прищур. Кофе у нас действительно хороший. Я этим горжусь и ненавижу, что именно сейчас гордость щёлкает внутри.

— Спасибо, — произносит мужчина сухо.

— Пожалуйста.

Мы молчим. Воздух вязнет между столиками — запах выпечки, кофе и чего-то ещё, невысказанного. Я ловлю себя на том, что хочу спросить: «Зачем ты приехал?» — и тут же прикусываю язык. Какая разница? Совсем никакая.

— Проездом, — словно отвечает на несказанное он, скользя взглядом по залу. — Встреча рядом. Увидел вывеску, решил зайти, кофе выпить…

— Случайность, — киваю равнодушно.

— Да, — он поднимает глаза. — Случайность.

Тон — чужой, стеклянный. И всё равно под ним дрожит что-то живое, неприятно-острое. Обида? На меня? За что?

Дверь тихо скрипит — входит парень-курьер, машет мне, пристраивается у кассы. Я пробиваю заказ, принимаю оплату, передаю пакет. Всё это время ощущаю на себе взгляд Артура, как тёплую лампу — не обжигает, но высушивает до трещин.

— У тебя… — он как будто не может подобрать слово, — уютно.

— Мы стараемся, — произношу машинально.

Он кивает. На секунду кажется, что сейчас скажет что-то человеческое. Но не говорит. Поворачивает чашку, двигает блюдце — идеальная, правильная, ровная геометрия. Всё как всегда.

— Мам! — тоненький голос разрезает воздух. — Смотри!

Нина подбегает, прижимая к груди лист бумаги. Сердце падает — я успеваю обернуться, но поздно: она уже рядом со мной, под моим локтем, задрав голову ко мне, улыбается во весь рот.

— Это мы на облаке, — объясняет она серьёзно. — Мы летим над домиком!

— Нинуль, вернись, пожалуйста, за столик, — прошу мягко. — Дорисуй крышу.

— Но я хотела показать! — она только теперь замечает мужчину, и любопытство в её глазах вспыхивает мгновенно. — Здравствуйте. Я Нина.

— Здравствуй, — Артур отвечает после слишком долгой паузы. — Красиво рисуешь.

— Я тренируюсь, — сообщает Нина и, довольная похвалой, уносится обратно.

Я выдыхаю, как если бы вынырнула из воды, слишком долго задерживая дыхание. Артур провожает взглядом дочку и возвращается ко мне. В его глазах теперь не только холод — там что-то настороженное, почти болезненное.

— Это твоя дочь, — говорит без вопроса в голосе.

— Моя, — подтверждаю кивком. Голос звучит ровно, даже спокойнее, чем я ожидала. — Нина, — зачем-то повторяю имя, хотя дочка его уже называла.

— Сколько ей? — короткий, сухой вопрос, как выстрел.

— Пять лет, — отвечаю и делаю шаг в сторону кофемашины, делая вид, что мне срочно надо протереть панель. — Хочешь ещё чего-нибудь? У нас есть отличный домашний лимонад.

— Нет, спасибо, — он качает головой, но я вижу, всем телом чувствую, что внутри него как будто щёлкают зубчатые колёса счета. Отворачиваюсь, не давая себе задуматься об этом. Пусть считает. Ему ведь всё равно. Он говорил, что нужно «принять меры», если вдруг что. Ну, а я приняла свои меры!

Дверь опять звенит — заходят две постоянные покупательницы, молодые мамы. Одна с коляской, другая с переноской, здорово шумят, улыбаются мне:

— Диночка, как всегда: два латте и маковый рулет! Как ваша принцесса?

— Вон творит, — киваю на Нину, и мне даёт передышку эта обычность: молоко, пенка, сироп, куски рулета. Я раскладываю заказы по тарелкам, слышу за спиной стук чашки о блюдце — Артур допивает кофе.

За своим ржаным, свежим, забегает Валентина Ивановна. Её взгляд цепляет незнакомца, измеряет с головы до ног, моментально опознаёт приезжего, теплеет.

— Добро пожаловать, — улыбается растерявшемуся на секунду Артуру, явно не привыкшему к провинциальной гостеприимности. — Обязательно возьмите булочки, они мягче, чем подушка! — И, подмигнув, исчезает в дверях.

Я бы рассмеялась, если б могла. Но не могу. Ставлю латте на поднос, отвожу взгляд — и вдруг слышу:

— Ты… — он запинается, как будто слово застряло, — счастлива?

С чего такие вопросы?

— Я в порядке, — отвечаю честно. — У нас всё хорошо.

Артур молчит. Как раз этого, кажется, он и не ожидал — что всё «в порядке». У меня вдруг появляется странное ощущение, что он хотел услышать что-то другое. Не знаю… что я жду, рыдаю ночами, ломаюсь без него. И наша простая жизнь его… сбивает с толку.

— Почему ты… — он снова не договаривает, сглатывает, — уехала так быстро?

Я смотрю на него прямо, без злости. Я давно отпустила это… во всяком случае, мне так кажется.

— Свадьбы же не было, — говорю и не обвиняю, просто упоминаю факт. — Вот и уехала.

Он отводит взгляд первым. Пальцы барабанят по пустому блюдцу — раз, два, три, пауза.

— Понятно, — произносит так, будто это вовсе не понятно.

— Что-нибудь ещё? — спрашиваю ровнее, чем чувствую. — Тирамису? У нас хороший.

— Нет, — повторяет он, встаёт. — Спасибо за кофе.

Достаёт бумажник, я качаю головой.

— За счёт заведения.

— Не надо.

— Надо, — твёрдо отвечаю. — Ты — случайный гость здесь. А у нас так принято.

Мы стоим друг напротив друга через стойку — и между нами, как шлагбаум, этот деревянный край. Он смотрит так, словно хочет сказать слишком много, но не имеет права ни на одно из этих слов. Я тоже молчу. Разговаривать нам не о чем — или, наоборот, слишком о многом мы не сказали, а теперь уже поздно.