Карц в ядре завыл.

Я подошёл настолько близко, насколько мог. Дальше не пускал лёд — он уже звенел, предупреждая.

Опустился на колени и лёг на живот. Растянулся, развёл руки и ноги в стороны, чтобы распределить вес, и пополз вперёд на локтях.

Дополз до края и посмотрел в воду.

Я лежал смотрел вниз сквозь стекло.

Фома медленно уходил вниз. Тулуп вокруг него раздулся от пойманного в складках воздуха и поднимался кверху медузой. Его глаза были открыты.

Я ждал, что он начнёт биться, что лёгкие потребуют воздуха, что тело само, без спроса, начнёт рваться обратно вверх. У утопленников так бывает. Тело не хочет умирать, даже когда хочет хозяин.

Он не бился.

Держал рот закрытым, не давал твари выйти через дыхание. Мне хотелось думать именно так.

Воздуха в лёгких ему оставалось минуты на две. Может, на минуту.

И тогда началось то, что точно чувствовал Фома, и чего точно не знал я.

Кожа на его скуле медленно посерела. Это «серое» расползлось по щеке, потемнело и порвалось сухими краями, как рвётся под пальцем старая бумага. Из-под кожи проступило…

Боже, что это?

Скулы поднялись выше, лоб ушёл назад, надбровные дуги выросли и нависли над глазами.

Глаза навсегда изменились. Из воды на меня смотрели две мутно-белые щели.

Челюсть удлинилась одним быстрым рывком. В секунду нижняя её часть выехала вперёд, раздалась в стороны и стала шире головы, и в этой пасти полезли тонкие кривые зубы, как у щуки.

Как у того, кому мясо нужно вырывать целыми кусками.

Нос стянулся к черепу и ушёл в кожу, оставив две тёмные дыры. Рот не закрывался — нижняя челюсть отвисла, и из неё свешивался серый язык, вдвое толще человеческого.

Это уже не было лицом.

Я не знал слова для этого. Я просто видел во что генерал превращал Фому. То, чем он стал бы окончательно, если бы прошла ещё пара часов. Обратной дороги отсюда нет.

Тулуп лопнул на спине, потому что лопатки выгнулись горбами. Пальцы вытянулись, ногти на них почернели и удлинились. Старые сапоги сошли с ног, потому что стопы стали длиннее и костлявее.

И это существо рванулось, оно не плыло — толкалось! Ко льду, к моей щеке, к воздуху и жизни наверху. Длинные руки с когтями ушли вверх и потянулись к моему лицу. Когти скребнули лёд снизу.

Я отдёрнул голову.

Когти скребнули второй раз. Тварь знала, что я наверху. Чуяла меня и тянулась.

Пасть открылась шире, чем мог бы открыть рот человек. Из неё пошли последние пузыри человеческого воздуха, который тварь вытолкнула, потому что воздух ей был не нужен. Она шла наверх за моим воздухом.

А затем вокруг тонущего тела что-то стянулось. Беззвучно и резко.

Тонкие нити, едва видимые в воде, схлопнулись в плотную клетку вокруг твари. Фомы там уже не было — он давно умер.

Тварь рванулась снова.

Когти прошли дугой к моему лицу и упёрлись на полпути во что-то невидимое.

Тварь дёрнулась снова, но нити натянулись и не порвались.

Сетка начала стягиваться, как удавка.

Генерал забился.

Тело билось в воде, как рыба на крючке. Когти царапали уже сами себя, потому что больше не до чего было дотянуться.

Кожа на груди вспухла изнутри, и из дыры, которая когда-то была грудью под рубахой, попёр сгусток.

Он вылез наполовину, потянулся в воду тонкими отростками — и встретил сетку, которая обняла его и стянула.

Сгусток начал гаснуть.

А тело обмякло.

Сетка ещё держала уже мёртвую плоть, как будто проверяя, что всё кончено.

Тело монстра начало падать вниз. Оно быстро уходило в темноту — я смотрел до тех пор, пока мог видеть. Длинная серая фигура с раскинутыми руками, со всё ещё открытой пастью, смотрело сквозь меня белыми мёртвыми глазами.

И темнота забрала его.

Через пакт Альфы Огня полыхнуло.

Он увидел что-то, чего не мог объяснить сам. А я — и подавно, но в голове стоял образ Фомы, который рассказывал про смерть, которая пометила его.

Пометила и забрала не только Фому, а всё, что было в нём.

Я лежал на льду, прижавшись щекой. Ни я, ни Альфы не убивали генерала. Это сделала река. Или то, что в ней обитало. В этом мире есть что-то сильнее Сухих. И огненный тигр тоже этого не знал.

В конце концов, всё сделал обычный мужик с рыбного рынка. Одним ударом пятки льду.

Под курткой, у самого сердца, мелко и часто дрожал Красавчик. Его тепло было единственным, что сейчас не давало мне окончательно заледенеть изнутри.

Я медленно поднялся. Колени затекли от холода. Выпустил Карца, просящегося наружу — он ткнулся носом мне в сапог и тихо заскулил.

— Всё, дружище. Отскулили, — хрипло сказал я.

Подцепил за лямку сброшенную Фомой котомку, закинул её на плечо и обернулся на берег, с которого мы начали путь.

Мужик показал мне, как мало у нас времени. Твари растут быстрее, чем мы думали.

Мои планы вновь изменились.

Бросил взгляд в сторону Камнеречья, где, возможно, находился следующий генерал. Хотелось рвануть туда прямо сейчас.

Но я не мог начать новую охоту, не закрыв старый долг.

Я взлетел лёгким шагом на берег, отвязал мерина и вскочил в седло. Сначала — Драконий Камень. А уже оттуда я загоню лошадей, но доберусь до Камнеречья как можно быстрее.

Фома сделал свою работу. Теперь моя очередь.

В Драконий Камень я вернулся на следующий же день. Агнесса поправлялась — Степан с Анфисой переехали к ней, Микула заходил через день, ворчал и лечил. Наталька сидела в своём доме под присмотром Тобольда — как сообщил Драконоборец, лишь перестраховка. Соседка нагнала жути, а на самом деле вдова была просто убита горем. Повезло — Сухого в ней не было.

Я передал вещи Фомы и всё рассказал семье. Выполнил все просьбы торговца. Не сказать, что Агнесса и её дети мне улыбались, поэтому надолго в столице не задержался.

Теперь нужно в Камнеречье. Разобраться со странными смертями, где люди седеют, а их лица застывают в ужасных гримасах.

У меня не было времени. Каждая минута промедления давала генералу в Камнеречье шанс пустить корни глубже. Но молодой гнедой подо мной начал тяжело дышать и сбиваться с шага — гнать его дальше без водопоя и короткого отдыха значило остаться пешим посреди тракта.

Пришлось свернуть в Каменку. Ту самую деревню, мимо которой мы проезжали с Фомой.

Я помнил грязного мальчишку с пустым лицом. Как Карц повернул морду и тревожно замедлился.

Планировал только напоить коня и набрать воды, но едва въехал на улицу, как моё чутьё зазудело под кожей, как старая царапина под дождём.

Каменка выглядела живее, чем в прошлый раз. Дым валил из десятков труб, у колодца две бабы набирали воду, через площадь катила телега с сеном.

Но что-то всё равно было не так.

Заборы целые, скотина во дворах, огороды вскопаны — всё хозяйство работает и всё это нормально. Но людей на улице мало для деревни в сто с лишним дворов. Двери закрыты среди бела дня — изнутри и на засов. Те бабы у колодца набирали воду молча, не переговариваясь — косились по сторонам и торопились обратно. Мужик с телегой проехал мимо меня, не подняв головы — вообще ни на что не глядел. Ехал как сквозь стену, лишь бы не задерживаться на открытом месте.

Деревня словно пряталась.

Я посмотрел на место у забора, где в прошлый раз сидел мальчишка. Забор починили, доски свежие, а вот ребёнка не видно. Может, дома сидит. А может и нет.

На площади стоял двухэтажный трактир с коновязью у крыльца. Большой для деревни, но через Каменку шёл южный тракт. Я привязал лошадь, потрепал по шее и вошёл.

Внутри пахло капустой и кислым элем.

За одним столом сидели трое мужиков — двое в рабочих рубахах, третий постарше, в засаленном жилете. Хозяин стоял за стойкой и протирал кружку тряпкой, которая выглядела грязнее кружки. И это странно, потому что в такой проходной деревне сервис должен был быть лучше.

Все трое замолкли, когда я переступил порог. Посмотрели на Красавчика, который сидел у меня на плече и крутил мордочкой — зверёк принюхивался к запахам кухни. Потом отвели глаза и заговорили тише, склонившись над столом. Один допил эль и быстро, не оглядываясь, вышел, с силой стукнув дверью.