Обложка первого издания книги А. И. Яковлева «Засечная черта Московского государства в XVII в.»

Изучая документы, относящиеся к истории Засечной черты, автор старался выяснить ее историческое значение, ее топографию и организацию, повинности населения по охране и восстановлению ее укреплений, физиономию и значение отдельных пролетов-звеньев черты, характер работ, производимых на ней. Сквозь воеводские отклики о ходе сбора посохи и о ходе работ на черте нередко можно было увидать жилых людей с их особенностями. Реставрация черты в 1638 г. была одним из грандиозных образцов старинного городового дела, древней посохи, как, вероятно, она отправлялась на Руси много столетии подряд. По примеру работ 1638 г. можно вообще судить о воспитывающем и централизующем значении этой повинности, периодически поглощавшей в районе черты силы населения почти двух десятков соседних с ней уездов и посадов, а через параллельный (в 1638 г.) сбор Приказа сбора ратных людей для той же цели, отражавшейся на судьбах даже таких далеких от черты углов, как Чаронда или Пустозерск. Восстановление черты силами и средствами всего государства было осязательным выражением той круговой ответственности, которой связывала Москва в деле государственного строительства население своих противоположных окраин.

Первая из прилагаемых карт изображает направление черты и ее обычное деление на отдельные засеки. Ширина заштрихованного пространства, конечно, отнюдь не обозначает ширины самой черты, ее лесов и ее сооружений. Вторая карта является оправдательным документом для первой: направление черты устанавливалось по селениям, нанесенным на эту вторую карту; па полноту, даже по тексту книги, эта карта не претендует: многих селений, упомянутых в наследовании, совсем не удалось отыскать на картах нашего времени; транскрипция названий везде взята с современных карт, и многие названия внесены лишь по приблизительному созвучию с названиями, встречающимися в памятниках XVII в. Везде, где не оговорено, речь идет о версте того времени, равной двум современным. Где было можно, даты переведены на наше летосчисление, но не всегда это удавалось. Кроме оговоренных случаев, все документы взяты из Московского архива министерства юстиции.

Автор приносит сердечную благодарность Императорскому археологическому обществу и дорогому Сергею Федоровичу Платонову за включение его работы в серию изданий Общества.

Киевская Русь, воспевшая свои степные богатырские заставы, – мимо них «пехотою никто не прохаживал, серый зверь не прорыскивал, птица черный ворон не пролетывал», – не справилась, однако, с задачами борьбы, которую она не одно столетие вела на своем восточном и юго-восточном фронтах. Борьба с погаными, неожиданно появлявшимися из глубины степного пространства, окончилась неудачей, и ее печальный исход был одной из причин запустения Поднепровья в XI–XII вв. Главное внимание населения, жившего на Днепре в те века, было устремлено не на восток, а на юг и на север. Движение из Киева в степь на восток имело фланговый характер и не являлось самостоятельной целью княжеской политики, а народная колонизация, без сомнения, притягиваемая к этому району с древнейших времен, как бы приглашаемая в глубину степи изгибами средних течений Донца и Дона, не превратилась в сильный колонизационный поток, который мог бы увлечь за собой дружину и князей. Борьба Киевской Руси со степными врагами имела характер отрывистых ударов, не всегда сопровождавшихся даже временным успехом: не имея под собой базиса народной колонизации, княжеская политика со всеми своими возвышенными приглашениями к дружному совместному действию и при всей приподнятости настроения отдельных лиц, так мастерски и горячо выраженного, например, в «Слове о полку Игореве», не смогла оборонить киевских берегов степного океана. Борьба со степным врагом не могла опираться на одну личную удаль и предприимчивость витязей. Она требовала прозаической, но устойчивой работы крестьянина-колониста, того ратая, за которым тщетно спешил со своей дружиной Вольга. В известном вплетенном в Ипатьевскую летопись под 1201 годом рассказе о пленном половецком князе слышится восхищение жителя Киевской Руси степью, но стихия эта была чуждой для него; он чувствовал себя жутко и неуверенно, как только, по выражению неоднократного припева «Слова», русская земля скрывалась из его глаз за холмами.

Жидкие, разрозненные элементы славянской колонизации держались в степи и на нижних течениях Донца, Дона, даже Волги, вероятно, с давних времен, но широкое колонизационное движение на восток было не по плечу днепровскому населению в XI–XII вв. Почувствовав себя небезопасно в Поднепровье, слишком открытом со стороны степи, его ратай с географической прозорливостью первобытного человека пошел к решению задачи обходным путем: закрываясь от степи лесным заслоном, впоследствии послужившим на пользу и Московскому государству, он направился на Верхнюю и Среднюю Оку, чтобы уже оттуда спуститься на юг в долготном направлении. Захватив область речных верховьев, в своем стремлении на юг он имел в речных потоках опору, а не препятствие, как при широтном движении со стороны Днепра. Но этот круговой путь «захождения левым плечом» потребовал вековой работы нескольких поколений.

Авангардом широкого народного движения на восток были поселения вятичей, которых знает на Оке Начальная летопись. Опираясь на речную ось Оки и расселяясь по Зуше и Упе, вятичи врезались в редкие поселения финских племен, прижимая их к лесным массивам и загоняя в глубину лесов. Славянское движение разбило и разъединило финские поселения: часть финнов оказалась севернее, а часть – южнее славянских поселений; по Цне, Паре, Проне, Ранове, Хунте, верхнему течению Дона, Мокше, Выше и Ваду поселения той и другой народности переплетались. Вятичи и проторили дорогу для более широкой позднейшей колонизации[1].

Оторванные от культурных очагов X–XI вв. поселения вятичей были захолустьем тогдашней Руси и вызывали у жителя днепровского города пренебрежительное отношение, отразившееся в известной высокомерной характеристике Начальной летописи. Господами степи вятичи, во всяком случае, не были: в ІХ – Х вв. хозяевами ее были хазары, поселения которых поднимались на север до пределов Тульской и Рязанской губерний. Падение Хазарского царства не облегчило, а, скорее, затруднило ход славянской колонизации степи: кочевья сменивших хазар половцев доходили до Русского поля и до Прони.

Богатырская застава. С картины Ф. И. Рерберга

К началу XII в. верхнее и среднее течения Оки разбились на две политические группы, на княжество Черниговское (по Верхней Оке, Десне, Жиздре, Болве, Буше, Упе, Красивой Мече, Верхнему Дону) и оторвавшееся от него княжество Муромо-Рязанское. Главная задача наступления на степь выпадает на долю Рязани, но долгое время рязанские поселения не идут дальше Ряжского волока и устья Цны – до Лесного и Полного Воронежей в XII в. спускались только редкие поселения рязанских колонистов. В XII в. становится заметен ряд новых оборонительных пунктов, выдвинутых в степь Черниговом и Рязанью: Мценск, Тула, Колтеск, Елец, Осетр на р. Осетре, Лобыньск, Тешилов, Нериньск, Ростиславль.

Большого политического успеха Рязань, однако, никогда не имела: соперничество с северными соседями, князьями Суздальскими, и внутренние усобицы нередко превращают рязанских князей в подручников великих князей Владимирских. Татарское нашествие надолго сокрушило силы Рязанского княжества, а владычество татар в степях сделало излишними какие-либо серьезные оборонительные меры на степной окраине. Возможно, что татарское владычество даже усилило колонизацию степей русским населением.