Мортиус несет меня к нашей кровати и осторожно опускает на матрас. Я улыбаюсь, как дурочка, чувствуя его нежность ко мне.

— Чему ты улыбаешься? — мы лежим лицом друг к другу после того, как он нас укрывает.

— Тому, как ты обо мне заботишься, я чувствую это каждой клеточкой своего тела, — я подношу руку к его морде, поглаживая ее, и вижу, как он на мгновение закрывает глаза, а затем открывает их — теперь они кажутся еще более золотыми.

— Я хочу подарить тебе весь мир, сделать всё, чтобы ты больше никогда не захотела уйти, чтобы такой вероятности даже не существовало, — его рука скользит по моему бедру, поднимается к талии и тут же притягивает меня ближе к себе.

Я немного замолкаю и отвожу взгляд от его лица, думая о том, что во мне, должно быть, есть какой-то изъян: ведь если я чувствую, она должна загореться, так почему же этого не происходит?

— Мабет, что тебя опечалило? — я смотрю ему в глаза и тяжело, горестно вздыхаю.

— Ничто из того, что я делаю, говорю или чувствую, похоже, не может заставить метку загореться, — мой голос звучит печально. — Мне кажется, я сломана, Мортиус. Во мне, наверное, есть какой-то дефект, потому что я чувствую, поверь мне, я чувствую, — мои глаза щиплет и жжет, и сдержать слезы невозможно.

Он ничего не говорит, я слышу лишь тихий горестный звук, вырывающийся из его горла, похожий на плач.

— Как бы я хотела, чтобы ты мог меня починить… А вдруг это сработало еще в тот, первый раз, когда ты заявил на меня права? — я утыкаюсь лицом в его грудь и плачу, потому что не хочу, чтобы он думал, будто я желаю уйти, ведь я этого больше не желаю.

— Не было никаких ошибок, Мабет, просто забудь об этом. Важно лишь то, что чувствую я, то, что, как я знаю, чувствуешь ты, и если ты говоришь, что любишь меня, я тебе верю. Твоего слова должно быть достаточно, — нежность, с которой он гладит мои волосы, смягчает боль, но не меняет того факта, что я не свечусь.

— Это трудно забыть, Мортиус, потому что я всегда вижу, как твои глаза ищут метку, и я замечаю в них разочарование, когда ты видишь, что она погасла, — его молчание — подтверждение того, что я права, и от этого у меня сжимается сердце.

Я чувствую, как он сжимает меня в объятиях еще сильнее, и я съеживаюсь, чтобы полностью уместиться в них, пытаясь отогнать от себя уверенность в том, что я никогда не смогу дать ему то подтверждение, которое он так отчаянно ищет. Возможно, мы и впрямь были обречены принадлежать друг другу, живя с этой тенью, нависшей над нашими головами.

20. Проверка

МОРТИУС

Пока она плачет в моих объятиях, я ставлю под сомнение то, что тысячелетиями принимал как непреложную истину.

— Моя Мабет, возможно, это происходит из-за того, что ты человек. Никогда еще не было такого союза, как наш, — утверждаю я скорее для нее, чем для себя. — Ты не сломана, в тебе нечего чинить. Я знаю, что метка на тебе есть, потому что она вспыхнула, когда я ее поставил. Возможно, у людей она работает именно так, — медленно ее тело отстраняется от моего, и ее глаза встречаются с моими.

— Думаешь, дело действительно может быть в этом? — я вытираю руками ее красивое, покрасневшее и мокрое от слез лицо.

— Да, несомненно, дело в этом, — я целую ее в лоб. — Но не волнуйся, я разузнаю всё у Тота. Он бог мудрости и добудет нам эту информацию. А сейчас спи, тебе нужно отдохнуть.

— Обещаешь?

— Обещаю. Не волнуйся, моя Мабет.

Кажется, мои слова принесли ей облегчение; она закрывает глаза и прижимается ко мне теснее. Даже если ее метка никогда не загорится из-за того, что она не любит меня в полной мере, или из-за того, что так уж устроены люди, я никогда от нее не откажусь. Это чувство целостности пришло в мое существование только после ее появления. Именно ее прикосновения зажигают меня, именно ее голубые глаза, смотрящие в мои, когда она стонет или улыбается, делают меня могущественным Анубисом, поэтому нет ни малейшей вероятности, что это когда-нибудь исчезнет.

Оставив Мабет спать, я вхожу в храм Тота, и тысячи вопросов роятся в моей голове. Я обещал, что отправлюсь на поиски информации, и именно это я и делаю. Я прохожу через великие врата мудрости и вступаю в зал, который представляет собой не что иное, как огромную библиотеку.

— Не представляешь, как я был удивлен, узнав о твоем прибытии, — Тот смотрит на меня, оценивающе разглядывая. — Чему я обязан честью твоего визита?

— У меня мало времени, но мне нужны ответы.

— Спрашивай, — он вытягивает руку, жестом предлагая мне высказать то, что мне нужно.

Я оглядываюсь и вижу горы, бесконечные горы информации. Перья трудятся без устали, записывая всё на папирусах, словно на гигантском конвейере. Я делаю несколько шагов, проходя между рядами столов с грудами книг и свитков.

— Ты пришел оценить организацию этого места или получить информацию? Если первое, то я не откажусь от помощи твоего легиона хотя бы на день, — я поворачиваюсь к нему.

— У нас накопилось много работы, и толика твоей магии очень помогла бы в эти неспокойные дни, — заявляю я. Мне нет нужды утаивать информацию, ведь если и есть кто-то, кто хорошо осведомлен о бесперебойной работе мира богов, так это Тот.

— Да, я слышал о том, что произошло на днях, — говорит он со мной, делая записи в своей огромной книге на кафедре.

— Как работают печати между богами и людьми? — мой вопрос привлекает его внимание, и теперь он полностью сосредоточен на мне.

— Так же, как они должны работать между богами, — он идет, сцепив руки перед собой. Затем выпрямляется и продолжает шаг.

Кажется, он ищет в памяти то, что должен мне сказать.

— Магия союза священна, уникальна и могущественна. Когда бог заявляет права на любимое существо, его метка вспыхивает автоматически и гаснет. Это нормально, когда иероглифы сначала стабилизируются, а затем, спустя короткое время, день или два, они закрепляются окончательно и больше никогда не гаснут, — я с трудом сглатываю, словно ком из колючек раздирает мне горло.

— А если она не загорается? — я начинаю расхаживать, чтобы казаться таким же беззаботным, как он.

— Только принудительное присвоение, лишенное чувств, может оставить метку погасшей. Но любовь — она расцветает со временем, поэтому, когда носитель метки полюбит с такой же силой, она вспыхнет, как по волшебству, — выпятив грудь, он демонстрирует гордость за свои слова.

— А если метка не загорается, даже если человек говорит, что любит другого всем сердцем, доказывая свои чувства словами и поступками? — мое сердце бешено колотится в груди.

— О том, что чувствуешь, солгать невозможно. Если сила чувств не одинакова, метка никогда не загорится, — я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. — Я никогда не встречал никого с погасшей меткой. За все эти века даже у тех, кто соединился в ненависти, метки горели, потому что их чувства были равносильны.

— Понимаю, — скверное чувство в груди трудно переварить, поэтому я решаю сменить тему: — Есть ли уже какая-то информация о едва не случившемся дисбалансе в Дуате?

Тот поднимает палец, словно прося дать ему минутку, затем берет другую огромную книгу. Как правитель Дуата, он не может ничего от меня утаить, поэтому информация вскоре начинает раскрываться.

— Произошло массовое развоплощение, что весьма любопытно, так как на ближайшее время ничего подобного не планировалось, — перелистав несколько страниц, он долго смотрит на меня.

— Что это было? — он снова утыкается в книгу, его длинный изогнутый клюв почти скребет по страницам.

— Ра, — услышав имя бога Солнца, я перехожу в состояние боевой готовности.

— Что с ним? — я подхожу ближе.

— Все эти смерти были вызваны им, несомненно, он что-то ищет. Укрепляй изолирующий барьер, Мортиус. Если он узнает, что у нас в Дуате человек, всё станет еще сложнее, — его рекомендация застает меня врасплох.