Всплеск дикого торжества или оправдания, который должен был бы меня наполнить, сменяется волной отвращения. Жестокого и неизбежного, оно бурлит глубоко внутри и смешивается с бесчисленными пинтами коричневого спиртного, которые я уже выпил, — до такой степени, что я борюсь с позывом к рвоте. Холодный пот выступает на лбу, и ощущение лишь усиливается, чем внимательнее я его изучаю, потому что моё отвращение, без сомнения, вызвано собственным облегчением от его возвращения к нашим старым ритуалам, а не его, предположительно, жалкими одержимостями.

Я позволил себе сформировать некую привязанность к Норту. Я бы не назвал это родством, или привязанностью, и уж точно не любовью; существо вроде меня не способно на эту ерунду. Это была уступка, сделанная давно, задолго до того, как у меня появилось что‑то стоящее, что можно было ему предложить, когда мне стало ясно, что его верность и ответственность за меня были не только трудностью, которую он на себя взял, — но что я активно и с энтузиазмом врежу его жизни. Я обозначил ему конкретные обстоятельства, при которых я помогу ему, защищу его или отступлю перед конфронтацией по его просьбе — как некую форму компенсации или признания.

Отношения, которые я построил с Грифоном Шором, с самого начала были другим зверем. Норт был убеждён, что мне нужны связи за пределами моих теней и него, независимо от моего собственного мнения. Когда мой терапевт согласился с ним, стало ясно, что моя жизнь станет ещё более ограниченной и контролируемой, если я не подстроюсь под часть их прихотей, якобы соответствующих моему благополучию. Происходя из семьи Высшего Уровня, но находясь на периферии сообщества, он был достаточно умён и сообразителен, чтобы не отставать от меня. Его беспрецедентный Дар сопровождался непочтительным отношением — благодаря его пожизненной способности прочёсывать умы, словно это были его личные песочницы, — и он никогда особо не переживал о том, что правильно делать — по крайней мере, не по стандартам сообщества. У него есть моральная черта, и он её придерживается; она не так уж далека от моей. С самого начала он был единственным подходящим кандидатом, и до того, как девушку притащили обратно сюда, мы никогда не ссорились. Фактически, мы почти никогда не расходились во мнениях. Всё в основе наших отношений было построено на долговечность: клинически, контролируемо и без какой‑либо бесполезной легкомысленной конструкции вроде дружбы, вброшенной в смесь.

Губы Грифа сжимаются в линию — видимо, кипящая ярость, заполняющая мою голову, отражается в моих глазах. Но когда один из официантов бросается ко мне, чтобы с панической поспешностью наполнить мой опустевший стакан, я усмехаюсь ему:

— Можешь присоединиться ко мне, но только если будешь пить со мной.

Его глаза сужаются, но он кивает официанту и берёт стакан, прежде чем осторожно пробирается мимо моих теней, чтобы сесть напротив меня. Их головы поднимаются, следя за каждым его движением теперь, когда они больше не притворяются спящими. Официант — парень студенческого возраста, которого я не узнаю ни по занятиям, ни по семьям Высшего Уровня, — драматично сглатывает, отворачиваясь, чтобы уйти, и тоже сталкивается с острым взглядом Азраэля: тот тяжело дышит, высунув язык. Ряды острых, как бритва, зубов на виду — предупреждение и угроза, которую никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы проигнорировать.

Вероятно, дело в том, что, когда тени выбирают эту форму — а они обычно её выбирают, — у них три ряда зубов вместо одного. Отклонение от животного, которое они имитируют, — одно из самых тревожных напоминаний о том, что это создание — творение Торговца Смертью. Честно говоря, если бы глаза, похожие на пустоту, не светились каким‑то образом, именно зубы были бы самой ужасающей чертой теней.

После ещё одной паузы Гриф ставит свой теперь уже пустой стакан на стол и жестом указывает в сторону бара, словно не замечает, что персонал старательно обходит эту кабинку стороной — исключительно ради самосохранения:

— Мне вообще стоит спрашивать, что так сильно тебя достало, что ты вдруг вознамерился быть в курсе всех дел с проверкой бумаг?

Я почти готов огрызнуться в ответ, но эффект от того, что я залпом осушил стакан, притупил самые острые углы в моём сознании. По крайней мере, пока. Посмотрим, как долго я смогу это поддерживать.

— Уильям ведёт кампанию, и теперь все мои исследования о передвижениях Усилителя пошли прахом. Его влияние на Норта, может, уже не то, что раньше, но появление этой девушки пробило бреши в обороне моего брата, и Уильям использует это в своих интересах.

Я стараюсь говорить максимально нейтрально, и Гриф, к счастью, воспринимает это именно так и не начинает со мной спор из‑за своей Связанной. Мы делаем паузу, чтобы нам наполнили стаканы, и я прошу официанта оставить бутылку. Если разговор пойдёт в этом направлении, я предпочёл бы не отвлекаться. Мне не нужно беспокоиться, что нас подслушают: Гриф с этим легко справится, но нет ничего более раздражающего, чем прерванный ход мыслей.

Отвлечённый разложенной передо мной информацией, я на мгновение почти забываю, что он здесь, пока Гриф снова не бормочет:

— У меня есть свои опасения насчёт Уильяма… Я не знал, что ты их разделяешь.

Медленно поднимаю взгляд — голова немного кружится от этого движения — и вижу, что он перебирает страницы и страницы фотографий с массового захоронения. Отвратительное выражение на его лице старит его, как, полагаю, мои собственные бессонные ночи уже отпечатались на моём лице.

Когда я не отвечаю, он неверно истолковывает моё молчание и бросает на меня осторожный взгляд, быстро меняя тему и протягивая мне страницы:

— Норт сказал, что ты нашёл ещё улики… Есть что‑то, что связывает это с Усилителем? Что‑то, что точно указывает на то, что этот Одарённый несёт ответственность?

Я отвечаю ему таким же скучающим взглядом, снова протягивая руку к стакану — теперь, когда он присоединился ко мне, я намерен пить как следует:

— Ничего окончательного, но даже у Сопротивления хватает ума, чтобы не публиковать результаты своих экспериментов простым языком. Поразительно, как даже самые недалёкие из их умов способны скрывать худшие из своих преступлений.

Он фыркает, но идёт со мной дальше без возражений и не заводит речь о своей Связанной. Почти как будто её больше нет здесь, чтобы всё портить.

Именно в таком виде Норт и находит нас несколько часов спустя.

Не знаю, позвонил ли ему Гриф, чтобы тот отвёз его домой, или кто‑то из бара это сделал, но он появляется как раз в тот момент, когда объявляют последний заказ напитков.

Только что мы спорили о новых рекрутах, которых рассматривает Вивиан, а в следующий миг я уже смотрю в глубоко неодобрительное лицо Норта и задаюсь вопросом, какого чёрта он вообще возится со мной, если я такая трата времени и энергии.

Моё раскаяние не длится долго.

Норт вздыхает, глядя на нас обоих, будто мы дети:

— Есть какая‑то причина, почему вы пьёте здесь? Это не совсем… чисто.

Мой язвительный взгляд заставляет его захлопнуть рот так резко, что я слышу, как стучат его зубы:

— Гриф слишком многим рассказал про «Эл’с», и когда я высказал свои опасения, ты встал на его сторону. Теперь это место кишит студентами и персоналом, и ни один чёртов человек не может перестать болтать об этой девушке.

Даже будучи изрядно пьяным, Гриф обменивается взглядом с Нортом через стол.

Они даже не пытаются это скрыть. Я отучил их от этого много лет назад. Единственное, что хуже, чем быть тем маленьким проектом, над которым они оба усердно трудятся, — это любые попытки сделать это незаметно.

Оба варианта, может, и жалки, но хотя бы один честен.

— Зачем ты здесь, Норт? Я собирался вызвать Блэка, чтобы он отвёз меня домой, тебе не нужно было приезжать.

Ах.

Значит, кто‑то ещё сегодня вечером докладывает моему брату. Плюс в пользу Грифа, но приговор для бара, потому что я отказываюсь пить где‑то ещё под контролем брата. Чёрт, возможно, мне придётся вообще покинуть Дрейвен.